— Э-э-э, нет, моя дорогая, — заговорщицки протянул Джин, погрозив ей пальцем. — На то он и сюрприз, чтобы не раскрывать его раньше времени! Иначе вся интрига пропадёт! Пусть это будет моим маленьким подарком тебе — томление в ожидании! Зато будешь весь день думать, гадать, строить догадки! Это же веселее, чем просто получить!
Слово «сюрприз» отозвалось в голове Делии уже не глухо, а звонко, как маленький колокольчик. Она поставила ноги на прохладный деревянный пол. Хоть ей почему-то и не весело до конца, но этот сюрприз... Какой он? Хороший? Или такой, после которого снова захочется плакать? Она вдруг вспомнила Лизу Розелли и её «любезные» улыбки, и на мгновение тень пробежала по её лицу. Но потом любопытство взяло верх.
— Ну па-ап! — снова протянула Делия, но уже с улыбкой. — Ну хоть намекни! Мама, ну скажи ты ему!
Карен лишь покачала головой, улыбаясь.
— Твой папа любит загадки, милая. Подожди немного.
Делия вздохнула, но уже не так капризно, а скорее с наигранным разочарованием. Что же, раз сюрприз, значит, сюрприз. Она уже представляла себе, что это может быть: новое платье, книжка с картинками, или, может быть, даже настоящая карета с лошадьми! Хотя нет, про карету это уж слишком. Но помечтать-то можно?
Мать тем временем занялась платьем — она осторожно разложила его на кресло, разглаживая каждую складочку. Ткань была нежной, кремового оттенка, с тончайшими кружевами по вороту и рукавам, и выглядела так, будто сошла со страниц модного журнала. От неё пахло лавандой и чем-то неуловимо чужим.
— Вот, милая, — сказала Карен, чуть изменив голос, словно ей было неловко. — Это подарок от мадемуазель Лизы. Она сама выбирала, говорила, что оно очень красивое и к лицу тебе будет. И кружева, видишь, ручной работы. Французские!
И тут Делия вздрогнула. Имя Лизы прозвучало, будто кто-то резко распахнул окно в непогоду, и холодный, неприятный ветер ворвался в её маленький уютный мир. Улыбка сползла с лица. Она резко отвернулась к окну, глаза её потемнели, словно в них собрались грозовые тучи, предвещающие недобрую перемену. В солнечном луче, что ещё недавно танцевал на полу, пылинки вдруг показались не балеринами, а мелкими, злыми мошками.
— Я не буду это надевать, — сказала она тихо, но так твёрдо, что голос её, обычно звонкий и девичий, звучал как-то по-взрослому резко. В нём не было привычной капризной нотки, лишь холодная решимость.
Джин, привыкший к детским прихотям, попытался возразить, словно оправдываясь перед невидимым судьёй:
— Но, Диля... Лиза так старалась! Она так о тебе заботится, она же пришла в трудный для нас момент, когда... Когда нам всем было очень тяжело. Она же тебе как... Как старшая сестра!
— Она пришла после смерти Джозефины! — перебила его Делия, резко повернувшись. Глаза её горели ярче, чем когда она говорила о пони. — После того, как Джозефина... Она... — Делия сглотнула, и тонкий тремор пробежал по её худеньким плечам. — Лиза — это не она! Лиза — это не Джозефина! И никогда ею не будет!
Джин замолчал, словно его ударили по лицу. Девочка говорила спокойно, почти холодно, но в каждом слове чувствовалась не детская обида, а что-то другое, глубокое и очень личное, что-то, что выходило за рамки обычного непослушания. Она не кричала, не топала ногами, но её спокойствие было куда страшнее любого истеричного плача.
— Она грубая, пап! — продолжила Делия, и голос её дрогнул, но не от слёз, а от едва сдерживаемого возмущения, что поднималось из самой глубины её маленького, но гордого сердца. — Она фальшивая! Её улыбки — они как масляные пятна на воде, вроде красивые, а потом от них тошнит. Она смотрит на всех свысока! Даже на тебя! На тебя, мам! Ты разве не видишь? Она думает, что она лучше всех! А на меня она вообще смотрит, будто я... Будто я ничтожество!
Карен резко окликнула её по имени, и голос её дрогнул от смеси гнева и замешательства:
— Диля! Что за слова! Это неприлично! Ты не должна так говорить о мадемуазель Лизе! Она наша гостья!
Но Делия уже не боялась. Её маленький подбородок упрямо выдвинулся вперёд. Она смотрела ей прямо в глаза, в эти испуганные, полные тревоги глаза матери, и в этот момент она казалась старше своих девяти лет, словно в ней пробудилась какая-то древняя, унаследованная сила.
— Я не стану улыбаться тому, кто унижает моего друга! — горячо сказала она, и щёки её вспыхнули ярким румянцем, словно она была не девочкой, а маленькой, но отважной воительницей. — Даже если на нём белые перчатки и кружевное платье! Даже если она будет говорить самые красивые слова! Я не могу!
Мать побледнела. Она резко отвернулась, будто поправить складки на платье, но губы её дрогнули, выдавая волнение, которое она так тщательно пыталась скрыть. Она понимала, что дело не только в платье, но и в чём-то гораздо более серьёзном, в той невидимой стене, что выросла между ними после ухода Джозефины.