— Ну вот, — буркнула Делия, — никого. Даже птицы какие-то... Какие-то обыкновенные.
Ни Саши, ни даже Пелагеи — никого. Скучно.
Из коридора вдруг донёсся громкий голос отца, Джина. Он всегда говорил громко, будто выступал на сцене, даже когда просто беседовал с мамой.
— Наш Саша-то, — услышала Делия, и голос отца был таким весёлым, прямо как на празднике, — вот если бы он был какой-нибудь барин, ну, такой, как эти дурацкие барчуки, что всё время носы задирают, так небось давно бы уже в кустах прятался, конфеты бы лопал да от работы отлынивал! А так — вон, дрова колет, как настоящий мужик! Молодец!
— «Барчук»! — Делия сморщила нос. — Ну вот, опять!
Мама, Карен, что-то ответила, но Делия не расслышала. Наверное, что-то тихое, как она всегда говорит, когда не хочет спорить. Или когда ей просто всё равно.
— «Барчук». Фу, какая гадость! — Делия покачала головой. Это слово было такое противное, такое липкое, будто прилипло к языку. Будто кто-то бросил в неё грязной тряпкой. Разве Саша хотел быть барчуком? Разве ему нужны были эти глупые конфеты, от которых потом живот болит, и эти прятки? Нет! Он не такой. Он... Он настоящий. Не как Джером, который всегда хвастается своими игрушками и строит из себя важного. И не как этот Джордан, который вечно норовит её за косичку дёрнуть и хихикает.
Делия всё понимала.
— Понимаю я всё, — прошептала она, хмурясь, — что Саша — это просто мальчик из прислуги, и что ему нельзя дарить подарки, ну, например, свою любимую куклу, или показывать свои тайные рисунки. И что с ним нельзя играть в барышень и кавалеров, как с теми мальчишками, которых мама приглашает на чаепитие.
Она понимала, что мама и папа хотят для неё «правильных» друзей, таких, как Лиза, которая всегда улыбается, но так, будто что-то прячет за спиной, а глаза у неё холодные-холодные, как у рыбы.
— И то, что нельзя, — пробормотала Делия, топнув маленькой ножкой. — И почему нельзя. И кого надо. Надо этих скучных мальчиков.
А ей не хочется. Вот совсем-совсем не хочется! Но всё равно — внутри разливалось что-то упрямое, горячее, как маленький уголёк в печке. И это был Саша. Он был не из их круга, не из тех, кто приходит в гости по приглашению с завитушками. Ему не было дела до её новых платьев, до её сюрпризов, до её дня рождения. Он был — лучше. Пусть иногда грубый, пусть молчаливый — но он не говорил лишних слов, не улыбался фальшиво. Он был чище. Как будто только что умылся дождем.
Делия подошла к своему столу. На нём лежали новые книжки, подаренные родителями. С красивыми картинками, с золочёными корешками. Но она не хотела их открывать.
— Опять эти принцессы, — вздохнула она. — Скукотища!
Не хотела читать про этих глупых принцесс, которые только и делают, что ждут принцев. И про рыцарей, которые всё время дерутся, будто не могли по-другому. Это всё казалось таким далёким, таким ненастоящим. Она хотела читать про Сашу. Про его руки, которые ловко колют дрова. Про его глаза, которые смотрят серьёзно и честно. Про его молчание, которое говорило больше, чем все слова из всех этих книжек.
Она села на пол, прижавшись спиной к стене. Стены в её комнате, такие светлые и нарядные, казались вдруг чужими, равнодушными, словно они слушали, но ничего не понимали. В ушах всё ещё звенело слово «барчук». А над всем этим, словно тяжёлая туча, висело то самое, вчерашнее «люблю». Неуместное, неправильное, но такое настоящее.
— Ну и пусть! — прошептала она. — И не собираюсь отказываться!
И Делия понимала, что это «люблю» — это её маленький, личный бунт. Бунт против правил, против приличий, против всего того, что ей навязывали. И она не собиралась от него отказываться. Пусть хоть сто раз скажут, что нельзя. С этой мыслью она подошла к гладкому зеркалу в старинной раме, словно оно всё видело и всё знало. Глядя в своё отражение — такое бледное, с немного растрёпанными волосами, — поправила ленту на своей ночной рубашке.
— Ох, ну что за вид, — прошептала она себе. — Совсем не как именинница. Лиза бы точно сказала: «Барышня, вы сегодня похожи на ворону, что только из гнезда вылетела!»
Затем, не отводя взгляда от своего отражения, Делия медленно повернулась к окну. Оно было закрыто, и сквозь стекло виднелся лишь кусочек серого петербургского неба. Она подошла, поддела задвижку — тугую, скрипучую — и распахнула его. Воздух был свежий, с запахом пыли, черепицы и, конечно, кухни — тёплый, хлебный, родной. Сразу стало легче дышать. Она облокотилась на подоконник, посмотрела вниз.
Он стоял у большой деревянной бочки, придерживал ведро коленом, переливал воду. Не торопясь, аккуратно, как делал это сотни раз. Так, словно это было самое важное дело на свете. Ни жеста, ни взгляда в её сторону — но она знала: он слышал. Он понял. Всё, что нужно, уже произошло — теперь только дождаться, когда это станется реальностью. Когда это «люблю», которое выскочило само, как лягушка из болота, станет не просто словом, а чем-то... Чем-то настоящим.