Джейк вздохнул. Тема, видимо, всё равно оказалась неудобной.
— Ну, как кончится... — Он пожал плечами. — Три трамвая корейцы уже сожгли. Не без помощи, конечно, японцев. Им ведь совсем невыгодно влияние Америки в делах Востока. Они-то там свои интересы преследуют. И мы, получается, там же, в этой же яме. Один с одним, как два петуха в курятнике. Только вот курятник чужой.
Ему явно не хотелось развивать эту тему. Он почувствовал, как воздух в комнате стал ещё тяжелее. Чтобы как-то разрядить обстановку, Джейк вдруг встал, стряхнул невидимый пепел со своего жилета и как бы между прочим, с деланной беспечностью, предложил:
— Ну, что же, Джин, хватит о политике и этих ваших, прости Господи, кошачьих консервах. Не пойдем ли мы лучше в гостиную к домашним? Посмотрим, как там девочка твоя, Диля. В своём новом платье. Надеюсь, хоть не розовое? А то эти розовые платья на детях, знаешь ли, наводят на грустные мысли о поросятах.
Джин, вставая с кресла, поправил воротник. В его глазах мелькнула лёгкая ирония.
— Не от меня, Джейк, зависит, какие у неё наряды. Женщины, даже маленькие, сами себе выбирают. А тем более — Диля. Она девушка с характером. Ты, я вижу, забыл, каково это — иметь дело с девятилетней леди, у которой свои взгляды на жизнь.
С этими словами они вместе вышли из комнаты. Джин, шагая впереди, выглядел так, будто только что избавился от скучной, но необходимой встречи, а Джейк — словно предвкушал продолжение спектакля, где главные роли ещё не были распределены. Они шли по широкой лестнице, обитой тяжёлым ковром, отчего шаги их звучали приглушённо, будто заговоры. В воздухе витал запах воска, старых книг и какой-то неуловимой цветочной отдушки, явно Карениной.
Они прошли в гостиную, где Карен, стоявшая у окна, сосредоточенно занималась цветочной композицией: вазу держала обеими руками, слегка наклонялась, словно проверяя симметрию, и её тонкие пальцы изящно поправляли стебельки. Всё вокруг дышало порядком — скатерть лежала без единой складки, свечи в бронзовых подсвечниках были выровнены почти математически, по креслам разложены подушки с вышитыми узорами. Казалось, будто в этой комнате должно было состояться нечто большее, чем просто вечерний чай, — какой-то важный приём, к которому готовились с особым тщанием. Карен, как водилось, молчала, и лицо её не выражало ничего, кроме напряжённой собранности — той самой, которая возникает у женщин, когда они чувствуют на себе чужой взгляд, но не дают ему значения, словно этот взгляд — всего лишь назойливая муха.
Джейк, проходя в комнату, окинул её быстрым, цепким взглядом и с усмешкой упомянул:
— Ну, Джин, смотри-ка, — его голос был чуть громче, чем следовало бы в такой тихой комнате, — всё выглядит, как на приёме у какого-нибудь генерал-губернатора! Право слово, осталось только оркестр позвать, и можно балы давать. А то скучновато как-то без лакеев с трубными гласами.
Карен, не оборачиваясь, бросила замечание, и в её голосе сквозила лёгкая усталость, за которой можно было услышать не только раздражение, но и скрытую тревогу.
— Генералов, Джейк, нам в доме только не хватало. Эти особы приносят с собой только дурные вести да запах казарм. К тому же, у нас и так сегодня слишком много всего...
Джейк шутливо парировал, делая шаг вглубь комнаты.
— Ну, тогда остаются только мы — обыкновенные, весёлые, не обременённые никакими званиями. И главное — без перьев в шляпах. Я, право слово, не знаю, что бы вы без нас делали, миссис Йорк. Сидели бы в тишине, как монашки в келье.
Карен лишь слегка пожала плечами, продолжая поправлять цветок. Джейк же, оглядевшись, будто что-то потерял, вдруг стал искать кого-то конкретного, и на его лице появилось выражение лёгкой озабоченности, смешанной с любопытством.
— Кстати, Джин, — он повернулся к другу, — а где же наша старая добрая Джозефина? Что-то я её не вижу. Надеюсь, её не утащил какой-нибудь богатый русский купец? Сбежала, наверное, на его тройке, в закат, прихватив с собой все фамильные драгоценности? И пару бутылок твоего лучшего виски. Она ведь дама с характером, эта Джозефина.
Вместо ответа выступила Лиза. Она стояла чуть в стороне, у стены, в своём строгом платье, напоминавшая куклу, вырезанную из фарфора: вся — из дисциплины и выверенных жестов. Голос её звучал спокойно, почти музыкально, но в нём ощущалось то, что нельзя было назвать живым участием.
— Мистер Мэдисон, — произнесла Лиза, сдержанно улыбнувшись, — Джозефина, увы, покинула дом навсегда. Теперь я занимаюсь воспитанием юной леди Йорк. Моё имя Лиза Розелли.