Расолько хмыкнул, достал блокнот. Бякин, сутулясь, что-то пробормотал о «несоответствии внешнего и внутреннего». Терехов захихикал.
Цацырин, приблизившись, не сдержал гримасы. В словах Старикова, хоть и шутливых, был намёк. Действительно, его строгий костюм вполне мог вызвать такие ассоциации. В руке он держал саквояж, лицо его было усталым, а пенсне — всё тем же, неизменным, словно приросшим к его носу.
— И вам не хворать, господа. — Сергей кивнул, его голос звучал глухо, будто с дороги. — Вы же идёте будто на воскресный бал, а не в дом, куда в любой момент могли бы нагрянуть с обыском. И это после ваших-то «подвигов» на Сенной, Стариков?
Стариков лишь хмыкнул, сплюнул под ноги.
— Йорки, Серёжа, не дворяне, а культурный феномен. У них, мол, всё и даром, и нарядно. Америка, одним словом! Там и лимонад, и торты, и, говорят, даже музыка... А коли полиция нагрянет, так это же нам только на руку! Скажем, что мы — делегация от общества борьбы за права извозчиков!
— Или за права кухонных барышень, — добавил Терехов, его ухмылка превратилась в полноценную улыбку. — И потом, что, если полиция? Что они нам предъявят? Мы же не манифест несли, а просто наведывались.
— Делайте, как знаете, — без тени прежней иронии ответил Цацырин. — Но лишнего не болтайте. Вы там гости, а не начальство и не подпольный комитет в выезде. Ясно вам?
Бякин, не то в шутку, не то всерьез, молвил, сложив руки на животе:
— Аппетит у нас, Серёжа, и тот революционный. А коли так, то и говорим мы по-революционному!
Раздался общий смех — весёлый, но будто не до конца уверенный, словно каждый чувствовал тень предостережения в словах Сергея. Троица студентов пошла вперёд, Расолько чуть в стороне — всё поглядывал по сторонам, будто считал дома, или примечал очередную вывеску для будущего фельетона.
Сергей же остался один на узкой петербургской улице. Солнце уже поднялось выше, расцвечивая фасады домов, и редкие прохожие спешили по своим делам, не замечая человека в строгом мундире инженера путей сообщения. Он, в свою очередь, не замечал их, погруженный в свои мысли.
Когда веселая троица, сопровождаемая едким Расолько, скрылась за поворотом, Сергей поставил свой саквояж на мостовую. Камни, ещё влажные от утренней росы, отдали холод. Аккуратно, будто боясь потревожить спящую тайну, он раскрыл замок и достал сложенный вчетверо лист бумаги. Это была не просто карта, а схема — карта железных дорог, с красной линией, уходящей от Петербурга к Чите, оттуда — в Нерчинск, потом — в Акатуй. Каждый участок, каждая станция, каждый перегон были отмечены карандашом. Всё было просчитано. Каждая секунда, каждый стык рельсов, каждый вагон. Всё — кроме их беспечной дурости.
«Пирожные... Лимонад со льдом...» — пронеслось в его голове эхо недавних реплик. Он поморщился. Неужто всё сводится для них к булкам и глупостям? Или это он сам чего-то не понимает? Он, Цацырин, который видел в каждом взгляде врага, в каждом слове — шифр, в каждой встрече — заговор, а в каждом шаге — шаг к пропасти. А они — смеются, шутят, будто на прогулку вышли. Или это их способ сопротивления? Или... Или просто глупость?
Мысль о Расолько пришла внезапно, словно ледяная вода на голову: кто же его заслал? Он ведь совсем недавно появился в их кругу, этот бойкий, вездесущий писака. Слишком уж свободно он держится, слишком уж много знает, и слишком уж безрассудно толкает их на рискованные шаги. Не охранка ли? Нет, слишком уж он... Слишком уж он открыт в своей суетливости. Да и для агента он чересчур глуп, что, впрочем, не исключает его опасность. Ведь дурак, да с инициативой, страшнее любого хитреца.
Он усмехнулся — сухо, едва заметно. Усмешка была горькой. Если чего и следовало бояться, так не охранки, а дружеской безалаберности. Этот квартет, не ведая того, мог натворить больше бед, чем целая рота жандармов. Их горячность, их небрежность, их беспечный смех могли обернуться катастрофой для всех.
С этим ощущением, которое давило на грудь тяжелее любого груза, он аккуратно сложил карту, убрал её обратно в саквояж. Замок щёлкнул глухо, словно запирая в себе не только револьверы и бумаги, но и его тревожные мысли. Он поднял саквояж, взял его в руку — теперь он чувствовал его вес, вес долга и опасности. Цацырин зашагал быстро — надо было успеть на Николаевский вокзал. Каждый шаг отдавал уверенностью, решимостью, какой-то внутренней сталью.
Сергей Цацырин исчез за углом, поглощенный суетой петербургского утра, оставив за собой лишь лёгкий шелест ветра, пронёсшегося по мостовой. Его путь лежал на восток, к далёкому Акатую, а судьба — к неизведанным испытаниям.