Но даже ветер, несущий снег и лед, не может пронять Локи, взирающего на Мидгард. Скрипят засовы Бивреста, наполняя воздух треском рушащихся льдов, лишь затем, чтобы пустить на вершину Безымянного, все еще кутающегося в красный плащ андроида. Тот идет следом за ним, шаг за шагом, не отставая, сканируя мир и оберегая хрупкое спокойствие мальчишки.
— И ты здесь, — говорит Безымянный, садясь рядом со стоящим Локи. — На что смотришь?
— На Мидгард. На что же еще смотреть с вершины? — с улыбкой отвечает Обманщик.
— На небо, на тучи и солнце, — Безымянный смеется, довольный ответом. — Правда ведь?
И Локи смеется вместе с ним.
— А ты забавный, хоть и Ас, — говорит он. — Ты ведь избегаешь регистрации, верно? Неужто норны еще не доложили Одину, что ты не пьешь воду Урда?
Лицо мальчишки принимает отрешенное выражение Асов. Глаза становятся колодцами во внешний холод, в них отражается Гиннунгагап, черная и бездонная, в которой даже звезды Тьяццы меркнут, поглощенные тьмой. Лицо становится маской, и Локи вздрагивает — так оно похоже выражением на Хель.
— Я бы отобрал твои лавры Обманщика, — улыбается Безымянный, — если бы это не было в моих же интересах.
— Это вряд ли, — говорит Локи, снова взирая на раскинувшийся у его ног Мидгард. — Что же ты такое, а? Иггдрасиль давно бы присвоил тебе соответствующие метки, но ты его избегаешь. Признавайся, пока мне не стало интересно.
— Тебе уже интересно, — Безымянный протягивает руки и смотрит, как на них падают льдинки слов. На его ресницах оседает иней, в волосах появляется морозная седина. — А кого ты подсунул мне?
— Не могу сказать.
На вершине Асгарда, там, куда достает только Биврест, радужный мост Асов, не бывает тишины — ревущий ветер крадет ее, перемалывает со скрипом тросов и гулом проводов, которые затянули небо сеткой, словно пытаясь поймать его.
— Я был сегодня у валькирий. Труд сказала, что получить матрицу без участия Хель невозможно, — говорит Безымянный. Он складывает ладони — и острые льдинки впиваются в кожу. — А оборудование Ангрбоды…
— Уничтожено, — говорит Локи. Он смотрит куда-то вниз, как будто разговор занимает его не больше, чем ветер и холод. — До последнего винтика. Там, где был наш дом, — воронка, в которой можно построить городок. Сожгли половину Ярнвида — из страха, что у нее была не одна лаборатория. Ты считаешь, что я смог что-то спасти? Чертежи? И восстановить что-то здесь? Ты не в своем уме…
— Он не врет, — доносится от андроида.
Локи оглядывается:
— Да об этом написано во всех книгах. Да что там, ее именем пугают маленьких детей: «Вот придет Ангрбода, заберет матрицу…» А ты забавный. Хотел бы и я знать, кто же скрывается под личиной робота, но, увы, не могу. Такое не в моих силах.
— Неужели есть что-то, что тебе не под силу? — смеется Безымянный, и слова превращаются в снег.
Шпили высоток мерцают в сумерках, сияют сотней огней, переливаются цветами. Локи что-то говорит, но ветер уносит слова прочь, глушит гулом протяжного завывания в проводах.
— Что? — кричит Безымянный.
И сквозь ветер доносится:
— … не небо, а всего лишь проекция. Ни звезд, ни солнца — один бесконечный рассвет.
Безымянный смотрит в спину удаляющемуся Локи и зябко кутается в красный плащ. Он больше не смеется, улыбка примерзла к лицу маской оскала волка и горечи разочарования.
Зима продолжается.
-10110-
Покой Мимира — это сон, тяжелый, вязкий, затягивающий на самое дно сознания. В нем чудищами ворочаются древние инстинкты, которые сменяются яркими вспышками осознания себя. Время во сне плывет иначе, и греза, пролетевшая в реальном мире за секунду, кажется спящему целой вечностью. В его видениях успевают возникнуть и кануть в небытие целые империи, подняться вверх, протыкая небо, горы и хребты, чтобы позже превратиться в равнины.
Но потом приходит шум, пронизывающий все его естество, гам, шелест работающих моторов, и тяжелый сон уходит в небытие. И Мимир щурит глаза от слишком яркого для него света люминесцентных ламп, рассматривая того, кто разбудил его, оборвал цепочку видений об иных мирах.
Он хочет разразиться бранью, но вид огненных волос йотуна останавливает поток слов.
— Зачем ты разбудил меня? — сонно спрашивает Мимир, и воздух шипит в его зубах. Давно уже великан не может вздохнуть полной грудью, а отрегулировать давление газа — слишком сложно для него.