Локи улыбается.
— Время проверки!
И поток брани уже не сдержать. Мимир изрыгает проклятия самозабвенно, до хрипоты, до пересохшего горла. И йотун в ответ смеется, пододвигая столик ближе, раскладывая на нем шахматную доску и фигуры. И между проклятиями интересуется:
— Черные или белые?
Свистят слова во рту Мимира:
— Черные.
— Говорят, статистически у черных меньше шансов выиграть, — говорит Локи.
— Говорят?
— Разные машины, разные числа. А людям не сосчитать…
— А значит, машина никогда не сможет играть, полагаясь на статистику, — хохочет Мимир. — Хотя число Шеннона мне нравилось, знаешь? Недосягаемая высота. Полет мысли-то какой? У игры, которую придумали люди, больше вариантов партий, чем всего есть атомов во вселенной. Есть же в этом что-то?
— Конечно, — соглашается Локи. — Некое утешение для самолюбия, как ни крути.
И жужжит сервомотор выдвигаемой конечности Мимира. Блестит хром, покрываясь паром, сверкает отражением стен и ламп, тянется к фигурам на доске, как будто бог, повелевающий судьбами людей. Тянется — и не попадает. Ругань заполняет покой Мимира у самого источника, пока Локи настраивает систему контроля.
Когда йотун садится рядом и партия начинается, тишина заполняет комнату, и даже время как будто застывает, тянется вслед за неторопливыми движениями.
— Как Норны? — спрашивает Локи.
— А в чем твой интерес? — Мимир наклоняется над шахматами, изучая позицию, и на шее видно тонкую грань там, где железо соединяется с телом. — Решил стать Асом?
— Многие знания — многие печали, — Локи делает свой ход, и старец кивает, одобряя его. Шипят моторы, позволяя ему осмотреть доску с фигурами.
А потом Мимир смотрит на огненноволосого йотуна, внимательно, долго, выверяя про себя мысли, взвешивая их, рассчитывая их. В его глазах светятся интерес и удивление, и воздух прорывается шипением сквозь неплотно сжатые губы.
— Увлекся древними письменами? — спрашивает он. — Ты…
Локи улыбается. Беспечно, словно чувствует, что у Мимира нет доказательств. И немертвому действительно нечего сказать этой улыбке, нечем возразить, никак не объяснить истинную опасность знаний. Он качает головой и двигает фигуру на шахматной доске.
— Многие знания действительно приносят многие печали, — хрипит он. Его голос раздается под сводами комнаты, там, где еще недавно витали сновидения, где из-под океанских глубин поднимались гряды вершин и материки. — Один тоже узнал слишком много. Он прошел к корневым и системным файлам, и то, что он увидел, его изменило. Раз и навсегда.
— Да ну? — Локи двигает свою фигуру. Щурится на доску, просчитывая в уме ходы, выбирая тактику и стратегию.
— То, что скрывает в себе изнанка мира… — Мимир хрипит. — Меняет людей. Он был как ты — и что она с ним сделала? — Локи поднимает настороженный взгляд. — Он принял на себя всю тяжесть… Смотри, как бы многие знания, которые ты так жадно ищешь, не погубили тебя, как его.
И вновь тишина опускается на покой Мимира. Чуть слышно работают системы жизнеобеспечения, сквозняк гоняет пыль длинным коридором. На столе стоят шахматы, недоигранная партия в самом разгаре: белые атакуют, черные обороняются. Но крошечное королевство застыло до тех времен, когда старик и йотун снова сядут друг напротив друга.
Мимир спит. В его усталом мире снов расступается море, оголяя сушу, строятся города, затмевающие блеском крыш само солнце. Поколения сменяют друг друга, и память Мимира фиксирует происходящее. Еще один макет, еще один вариант — и воды смыкаются, смывая с земли в темные пучины людей, дома и скот. Новое время, новая попытка. Мимир никогда не опустится в те глубины, которые видел Один, никогда не отважится увидеть коды, описывающие мироздание, никогда не попытается принять и понять их. Он страшится этого. Но он хочет понять, что же изменило Одина — и в его мире грез в небо поднимаются шпили новых городов, и новая попытка снова запускает гибельный отсчет к своей смерти.
-10111-
В Ноатуне, там, где небо полно белых росчерков челноков, над которым ярчайшей из звезд сияет недосягаемый Ванахейм, где сходятся в вечной битве море и скалы, сидит старый Ньерд. На краю мира стоит эта крепость, там, где солнце топит вечные льды Нифльхейма темной стороны, чтобы за двести лиг, в Муспельхейме дневной стороны, превратить их в пар. Ньерд каждый день видит солнце этого мира — огромный разжаренный шар, чей свет на горизонте призрачным маяком манит к себе, в палящее пекло дня, выжигающего все живое. В спину Ньерду дуют холодные ветра Нифльхейма, за его спиной в небе горят звезды чуждых созвездий и белеют ядовитые громады ледяных гор. В тонкой полосе между ночью и днем, на пределе вечного рассвета и заката, далеко от населенных куполов возвышается Ноатун, последний форпост, за которым возможно только истинное безумие инеистых и огненных ураганов.