Старейший из Ванов стоит, взирая на бушующее море, на пристань и скалы, покрытые зеленым налетом. Тяжелые тучи в кроваво-красных отсветах рассвета плывут медленно, и белые полосы молний сверкают в них драгоценными бриллиантами. Высшие из башен Ноатуна возносятся над ними, тянутся к звездному небу в попытке дотянуться, но — тщетно…
Но стоит Ньерду закрыть глаза — и перед мысленным взором вновь предстают зеленые луга и безмятежное небо старого мира, теплый ветер и Млечный путь, опоясывающий ночное небо от одного края до другого. Он слышит смех и крик чаек, шум лебединых крыльев и рокот моторов. Но ни одно воспоминание не может длиться вечно. Ньерд открывает глаза — и старый мир уходит, растворяется в прошлом. Остаются только сладостная боль в груди, глубокая тоска по утраченному раю и холод камня.
Ньерд глубоко одинок. Скади не помнит старого мира, ее память хранит воспоминания лишь о ночи Нифльхейма и рассвете сумеречного пояса. Ее сердце — ядовитый лед с горных вершин, а ее отец — последний, кто пытался понять ураганы дневной и ночной сторон. Но она не помнит и этого — она отдала память Иггдрасилю, и в ее остановившихся глазах, смотрящих в спину Ньерду, он видит путешествие далекими землями Трюмхейма, что на самой границе обитаемых земель ночной стороны. Ее тело тут, в Ноатуне, но душа — далеко, и улыбка ее обращена не к мужу, а к горным вершинам и льду, морозу и вечному снегопаду. В жилах Скади течет Урд, а сама она течет Иггдрасилем, в вечном стремлении вырваться из ненавистного Ноатуна.
Нет Ньерду подле нее места, и он спускается вниз, туда, в темноту под тучами. Это время бурь и ураганных ветров. Его челнок, легкий и незаметный, скользит туда, на обманчивый свет солнца, как мотылек. Внизу кипит море, а впереди бушуют огненные столбы, поднимаются ввысь, неистово скручиваются и опадают. Ньерд смотрит на танец огня, словно вбирает в себя его ярость. Он чувствует перемены, чувствует злобу и стремление, но пока не может истолковать их верно. Он чувствует грядущие изменения, предвидит их в спиралях и кольцах столбов пламени, в прихотливых картинах потоков лавы и клубах паров. Он гадает на этих знаках, но судьба раз за разом скрывается от него, хохочет где-то рядом и увиливает. Он клянет ее и пытается раз за разом, до боли в глазах, прочесть будущее. Он искренне верит, что Иггдрасиль не смог прочесть всего, не смог высчитать будущее. В неистовстве стихий он видит противостояние холодной расчетливости мирового древа, чьи корни оплели весь населенный людьми мир.
-11000-
Пляшут, танцуют изобары на синоптической карте, переливаются всеми цветами радуги. Один смотрит на экран, и в его пустых, невидящих глазах живым отблеском проносятся видения Ньерда. Он читает в заворачивающихся па неотвратимую поступь судьбы; он чувствует в ней пылающий жар дневной стороны. Как следопыт, он идет по следу огненных смерчей, отслеживая их пути, сопоставляя таблицы вероятностей.
Сквозняк Асгарда шевелит его волосы, в которые вплелся своими корнями Иггдрасиль, холод внутренних зал — каменных мешков — пронизывает Одина до костей. Он чувствует, как скрипит вокруг него крепость Асов под напором ветров, как раскачивают ее ураганы мертвого поднебесья. Он слышит гул трансформаторов, видит в диаграммах, как потоки информации пронизывают Цитадель от верхушки до самого основания, растекаясь великим Иггдрасилем.
Один тут, в кресле, и где-то там, где на краю мира Ньерд смотрит на разворачивающееся буйство стихии. Чтобы понимать, ему не надо видеть огненных завитков и потоков жидкой горной породы, чтобы знать, ему не надо слышать треск костров и грохот взрывов.
Скрипят двери, сквозняк крепчает, превращается в слабый ветерок, который шевелит волосы Одина.
— Здравствуй.
Шелест шагов по бетонному полу, и слабое дыхание в ответ.
— И тебе здравствуй, Безымянное творение. Локи не утруждает себя именами, хотя…
Тишина падает на комнату тяжелым покрывалом.