— Ариадна! — Голос матери разрезал воздух, как её сигара, которую она держала в изящных пальцах. Она вышла из машины, поправляя подол юбки, и я в очередной раз подумала, что она похожа на ледяную скульптуру: высокая, тонкая, с волосами цвета пшеницы, выгоревшей на солнце. Её каблуки цокали по мрамору, оставляя следы, которые тут же стирали служанки.
— Почему ты не в платье? Через час все приедут. Ты выглядишь как уличная кошка.
Она бросила сигару в пепельницу, которую ловко подставила горничная, и принялась дирижировать домом:
— Мария! Скатерть должна быть с золотой вышивкой. Нет, не ту! И уберите эти ужасные розы. Орхидеи. Только белые орхидеи.
Я прикусила язык, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Мать всегда превращала дом в театр, где все, кроме неё, были статистами.
— Свадьба через два месяца, — она повернулась ко мне, оценивающим взглядом сканируя мой простой свитер. Это был конец июня. — Завтра в ателье приедет портной из Милана. Выберешь платье. хотя, — её губы дрогнули в подобии улыбки, — думаю, Николай предпочтёт видеть тебя без него.
***
Родственники прибывают толпой: тетя Марта с лицом, натянутым как маска, дядя Луис, пахнущий коньяком и похотью, Лора, моя двоюродная сестра, редкостная шлюха. И еще много людей, которые одаривают меня поддельной улыбкой. Они обсуждают меня, как лот на аукционе:
— Говорят, Витторио подарил ей яхту?
— Нет, отрубленную голову! Ха-ха!
— А дети когда? Надо успеть до тридцати, а то бедра разнесет...
Я улыбаюсь. Всегда улыбаюсь.
— Ты бледна, — шепчет кузина Эрика, протягивая бокал шампанского. — Пей. Он поможет забыть, что ты просто кусок мяса в их меню.
— Отвлеки их, пожалуйста, мне нужно отдышаться. — Эрика понимающе кивает мне и , натягивая улыбку, встает с дивана.
Поднимаюсь в спальню, притворяясь, что поправляю макияж. Телефон молчит. Уже неделю. Где-то там он. Может, в своём кабинете с бокалом виски. Или в постели с кем-то, кто не задаёт вопросов. Они же любят таких.
— Ты же не влюбилась, глупышка? — спросила я своё отражение в зеркале. — Он тебя купил, как машину. Как яхту. Как всё, что нельзя завоевать силой.
Но когда я закрыла глаза, всплыли его руки на моей талии в том проклятом клубе, его голос.
Внизу зазвенела посуда, засмеялась тётя Маргарита. Они все сидят за столом, обсуждая моё замужество, как аукционную продажу картины. А я… А я обычная фарфоровая кукла. Последний раз бросаю взгляд на зеркало и спускаюсь вниз.
Стол ломится от еды, которую никто не ест. Золотые тарелки, хрустальные бокалы, букеты орхидей — всё это декорации для спектакля под названием «Идеальная семья». Я сижу между тётей Мартой и Эрикоц, словно бусина в ожерелье, которое слишком туго сжимает шею.
Тётя Марта — женщина-подушка: розовая, мягкая, с лицом, натянутым после третьей подтяжки. Её губы, накачанные гиалуронкой, шевелятся, как у карпа:
— Ариадна, дорогая, ты хоть понимаешь, какая это честь? Витторио — древний , влиятельный род!
Она тычет вилкой в воздух, и бриллианты на её пальцах бьют по глазам ярче люстры. В её голосе — зависть. Её дочь вышла за банкира, который храпит и теряет деньги на скачках.
Дядя Луис сидит напротив. От него пахнет коньяком и потом. Рубашка едва сходится на животе, а взгляд ползает по моему декольте, будто ищет кошелёк.
— Николаю повезло, — хрипит он. — В наше время девственниц днём с огнём...
Мать резко кладёт нож на край тарелки. Лязг. Он замолкает.
Отец молчит. Он отрезает кусок мяса, но кладёт его обратно. Его лицо — экран с выключенным звуком: губы сжаты, брови сдвинуты. Он считает деньги даже здесь, среди своих. Его телефон дрожит на скатерти, как преданная собака.
— Ариадна! — мать стучит ножом о бокал. — Покажи гостям кольцо. Все хотят увидеть!
Я поднимаю руку. Камень размером с грецкий орех давит на палец. Ропот восторга. Тётя Хуанита хватает мою ладонь, будто хочет откусить палец.
— Бриллианты Витторио всегда безупречны, — вздыхает она. — Моей Камилле жених подарил сапфир. Дешёвка.
Гости смеются фальшиво, как треснувший колокольчик. Я улыбаюсь. Всегда улыбаюсь.
В тарелке суп остывает, рисуя жирные круги.
Тётя Роза, мамина сестра-близнец, но на пять лет младше. Её лицо — карта счастливого одиночества: улыбка, платиновые волосы, жемчуг, который она получила в подарок от влиятельного ухажера.
— Ты счастлива, детка? — её вопрос тонет в звоне вилок.
Я открываю рот, но мать перебивает:
— Конечно счастлива! Она же Доиччи. Нам не положено иначе.