Её голос в моей голове прерывался, будто помехи на плохой связи. Но тело не лгало: жар, пульсация, напряжение.
Телефон взорвался вибрацией на стеклянной столешнице. Андрес. Я чуть не разбил экран, хватая трубку влажными руками.
— Говори.
— Милый братец, ты в курсе, что Ева мечет яд с порога? — Андрес хрустнул чем-то, вероятно яблоком. — Говорит, ты публично унизил невесту. Сидел с шлюхами, пока та выбирала свадебное платье.
Я потянулся за сигаретой.
— Ева может засунуть свои советы туда, куда даже язык не дотягивается.
Он засмеялся — противный, гнусный звук.
— Она наша кровь, Николай. А кровь... пахнет одинаково, когда её проливаешь. — Пауза. — Кстати, о запахах: колумбийцы нервничают. Говорят, последняя партия была на 10% легче.
Я прислонился к стене, чувствуя, как мокрые струйки стекают по спине.
— Скажи им, что следующая будет на 20% тяжелее. Или их дети найдут папины зубы в своих кашах.
— И проверь, нет ли среди наших людей утечки.
— Ты думаешь, это Рок?
— Думаю, тебе пора учиться думать самому.
— Поэтично. — Андрес фыркнул. — А что с твоей девочкой? — Андрес замялся. — Остров. Ты уверен, что хочешь провести там неделю? Без связи, без охраны...
— Без тебя? — я обмотал полотенце вокруг бедер, чувствуя, как вода стекает по спине. — Это единственная причина, почему я согласился.
Я подошёл к раковине. Отражение показывало не будущего дона, а человека: с взъерошенными волосами, многолетними шрамами, глазами, полными голода, который не утолить кровью.
— Займись своими шлюхами, Андрес. И передай Еве: если она ещё раз откроет рот, я вырву ей язык и отправлю в конверте матери.
Он засмеялся снова, но я уже положил трубку.
В спальне пахло ей. Настоящей или придуманной — не важно. Я упал на кровать, вцепившись в простыни, которые никогда не касались её кожи.
Закрыв глаза, я увидел не её тело, а глаза — холодные, как клинок у горла. Ты боишься, Витторио?
Да. Но не смерти. А того, что даже после того, как я войду в неё до конца, она останется загадкой. И эта мысль... эта мысль сводила с ума сильнее, чем любое желание.
Расслабляться нельзя. Это всё неправильно. Я снова встал.
***
Виски жжёт горло, а смех этих кукол режет уши. Яхта качается на волнах, как пьяная девчонка на танцполе, а вокруг — всё те же лица: сынки министров с пустыми глазами, девчонки в бикини, которые даже пахнут одинаково — кокосом и глупостью. Мои друзья — дети политиков, мафиозные принцы, те, кто держит этот город на плаву, — развалились на палубе, как короли мира, который скоро рухнет. Крики, музыка, звон льда в бокалах. Я должен чувствовать себя богом. А вместо этого ловлю себя на том, что считаю чаек за бортом. Одна, две, три…
Уинтер прижимается ко мне, её пальцы скользят по ширинке. Знакомый жест. Мы как два старых автомата: монета брошена, механизмы щёлкнули — пора отрабатывать программу.
— Николай, — она шепчет, и её голос звучит как эхо из прошлого. — Я скучала.
Я не отвечаю. Просто веду её в каюту. Она смеётся, спотыкаясь о порог, но я ловлю блондинку, как ловил бы падающий бокал. Без эмоций.
Она целует меня в шею, и я позволяю. Её вкус — ментол и дешёвая помада. Конечно, когда я был моложе, я целовал бесчисленное количество девушек. И мне это пиздец как нравилось — их губы, их смех, их навязчивое «останься». Но со временем я понял: между мной и женщинами должна быть стена. Из стали. В голове я выстроил её давно, а вот эти шлюхи всегда пытались пробиться сквозь нее. «Поцелуй меня», «посмотри в глаза», «останься до утра»… Нет. Никаких поцелуев в губы, никакого зрительного контакта во время секса. Ничего, что сделает меня уязвимым.
Мы падаем на кожаный диван. Она расстёгивает мой ремень с привычной скоростью — мы делали это сто раз. Её юбка задирается, трусики рвутся. Не из страсти. Просто лень возиться.
Всё как всегда: её ноги обвивают мои бёдра, ногти впиваются в спину. Но сегодня кожа будто онемела. Я движусь автоматически, глуша в голове тот проклятый образ: Ариадна на пляже, в белом купальнике, смеётся, выплёскивая остатки виски в песок. Её волосы сливаются с закатом, а взгляд… Чёрт, этот взгляд — будто она видит меня насквозь.
Уинтер кричит, но её голос растворяется в рёве музыки. Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться на ритме, на жаре, на чём угодно. Но вместо её тела вижу другое: пальцы Ариадны, сжимающие стакан так, что костяшки белеют.
— Николай… Да! — блондинка впивается мне в плечо, но боль тупая, как удар по броне.