— Как в сказке. — сказала какая-то женщина слева от меня.
Если бы сказки писались кровью вместо чернил.
Мать сидела в первом ряду, ее лицо покрытое белой пудрой и алой помадой. Отец, тяжело дыша, вел меня к алтарю. Его пальцы впивались в мою руку, как клещи.
— Ты — моя кровь, — прошипел он. — Не посрами род.
Я не ответила. Мое внимание приковал Николай. Он стоял у алтаря, залитый светом, будто сам дьявол принял человеческий облик. Его смокинг облегал плечи, подчеркивая силу, а глаза — два осколка льда — сверлили меня насквозь. Когда я приблизилась, он улыбнулся. Медленно. Словно решал, с какой стороны начать разделывать добычу.
—Ты идеальна. — Николай одарил меня оценивающим взглядом, словно убеждался в правильности выбора.
Мы повернулись к священнику. Профиль моего мужа напоминал клинок. Идеально выточен и остр. Я метнула взгляд на друзей жениха. Лука скрестил руки за спиной, а Деонис ухмылялся, перешептываясь с Андреасом. Адриан стоял неподвижно, словно прикованный. Проследив за его взглядом я поняла, он наблюдает за Персифоной. Еще чуть-чуть и кинется на неё. Что тут вообще творится?
Священник завел монотонную речь о верности и долге. Николай перебил его, повернув мое лицо к себе:
— Клянешься быть моей? Даже если я стану твоим адом?
Гости воодушевленно слушали речь старика. Где-то сзади закашлял Дон Себастьян, отец Николая. Его хриплый смех прокатился по залу. Похоже, понимал, что его сыну плевать на эти речи.
Я подняла подбородок:
— Клянусь. Если ты клянешься быть моим. Даже если я стану твоей смертью.
Он рассмеялся — низко, глухо, как гром перед бурей. Его губы коснулись моей руки, но поцелуй был холоднее стали.
— Ты уже ей стала, amore.
Я вопросительно подняла брови.
— Клянусь. — и мы снова повернулись к мужчине, который ждал от нас согласия. Другого выбора и не было.
Обмен кольцами. Его — массивное, с шипами, впивающимися в палец. Мое — изящное, с бриллиантами, внутри которого тоже были шипы. Отец Николая подмигнул, словно знал секрет.
— Теперь ты моя, — прошептал Николай, сжимая мою руку так, что кости затрещали.
— И ты мой, — ответила я, впиваясь ногтями ему в ладонь.
Наши губы слились в поцелуе. Второй. Уже как мужа и жены. Его дыхание пахло мятой, пальцы впивались в талию, будто боялись, что я растворюсь в воздухе. Николай целовался чертовски искусно — так, что на миг мне захотелось забыть о тысяче глаз, следящих за нами, и продлить это мгновение до бесконечности. Но разум вцепился в меня когтями: я резко отстранилась, впившись ногтями в его предплечье.
— Ох, amore, — Ник притворно надулся, обменявшись похабным взглядом с Деонисом. — Неужто стесняешься?
Гости взорвались аплодисментами. Их смех резал уши, как ржавая пила.
Одно поздравление следовало за другим. «Любви!» — «Счастья!» — «Долгих лет!» — фальшивые пожелания падали в тишину, словно камни в болото. В нашем-то мире. Я едва сдерживала зевоту, наблюдая, как последние важные шишки бредут к банкетному залу.
— Не могу дождаться, когда сорву с тебя это платье, — Николай внезапно притянул меня к себе, губы скользнули по шее. — Уверен, ты там... — он намеренно замялся, заставив кровь прилить к щекам, — пиздец какая узкая.
Я окаменела. В голове пронеслось: сбежать или ударить. Но его ладонь уже легла на поясницу, толкая вперёд.
— Улыбайся, amore, — прошептал он, в то время как зал взорвался свистом и криками. — Бери пример со своих подружек.
Обернувшись, я увидела Лилит — та смеялась, запрокинув голову, а рука какого-то громилы из свиты Николая уже ползла по её плечу. Катарина кокетливо поправляла локон, слушая Деониса. Идиотки. Но в их глазах читалось то же, что и у меня: Мы все в дерьме, но будем танцевать даже на краю пропасти.
Бальный зал утопал в орхидеях и напряженности. На столе — паштет из гусиной печени и языки врагов в соусе из граната.
Еду подали молниеносно. Омар, личный повар Витторио, приготовил фазанов и трюфели, присыпанные золотой пылью.
— Ешь, — Николай положил мне на тарелку кусок мяса, пропитанный кровью. — Тебе нужны силы.
— Для чего?
— Для того, чтобы жить со мной.
Катарина, успевшая обойти три стола, рухнула рядом:
— Эй, жених! Когда покажешь нам, как танцуешь?
Он встал, не выпуская моей руки.
— Когда вы заткнетесь.
Кэт закатила глаза и опустошила еще один бокал.
Оркестр заиграл песню для первого танца жениха и невесты. Его шаги вели меня через зал, как пленницу. Ладонь на спине жгла, ноги путались в шлейфе, но я не спускала глаз.
— Дрожишь, — он провёл губами по шее, вдохнув мой аромат.