— Черт, — прошептала я, резко дернув шнуровку платья. Боль пронзила ребра, но это было приятно. Лучше боль, чем слабость. А потом оно падает с меня.
Я щёлкнула замком на лифе, и последняя шёлковая лента упруго легла вдоль позвоночника. Свет от хрустальной люстры дрожал на коже, как будто боясь коснуться слишком откровенно. Я медленно повернулась к зеркалу, изучая каждую линию, каждый изгиб. Белье, подаренное Николаем, обнимало, словно это делает он, подчеркивая то, что должно было оставаться скрытым. Но скрытое всегда соблазнительнее явного.
Я включила музыку — томный джаз, который мать называет «музыкой грешниц» — и позволила бедрам начать движение. Плавно, как змея, сбрасывающая старую кожу. Закрыв глаза, я представила, что Николай стоит за моей спиной. Его взгляд, тяжёлый и ненасытный, скользит по лопаткам, останавливается на месте, где завязки лифа впиваются в плоть. Он бы молчал. Как на помолвке. Но дыхание его участилось бы, а пальцы сжали край кресла, чтобы не сорваться, не прикоснуться.
— Ты хочешь меня, — прошептала я в пустоту, приподнимая руки над головой, будто отдаваясь невидимому партнёру. — Но ты боишься, что я сильнее.
Отражение в зеркале дробилось на тысячи Ариадн: одна — холодная невеста, другая — девчонка, которая в тринадцать лет целовалась с сыном садовника в оранжерее, третья — та, кем меня видят все: расчётливая кукла в мире мужских игр. Но сейчас, в полумраке комнаты, я была просто женщиной. Той, чьё тело дышало властью, не требующей одобрения.
Я провела ладонью по животу, чувствуя мурашки под пальцами. Что они обо мне думают? Отец — что я ключ к власти. Мать — что я продолжение её амбиций. Николай… Николай, наверное, видит трофей, который нужно завоевать, чтобы доказать что-то клану, отцу. Но здесь, сейчас, под музыку, которая звучала как насмешка над правилами, я не принадлежала им.
— Я не ты, — бросила я в лицо призраку матери, мелькнувшему в зеркале. Та всегда учила : «Желанной быть опасно. Нужно быть необходимой». Но я чувствовала, как опасность пульсирует в венах, слаще вина.
Телефон на туалетном столике завибрировал — сообщение.
Ноелия: Вечеринка в самом разгаре. Ты где? Все спрашивают про тебя.
Игнорирую. Пусть ждут. Пусть гадают. Я повернулась спиной к зеркалу, оглянувшись через плечо. Позвоночник, как строка из запретного стиха, дающий обещание боли и восторга. Он хотел бы провести по нему губами. Или ножом? Хочет ли прильнуть к моей татуировке?
— Нет, — я резко оборвала танец, хватая халат. — Я не позволю превратить это в спектакль.
Но даже одеваясь, я знала — мое тело уже стало оружием. Каждый шрам, каждая родинка, каждый изгиб… Всё это теперь часть игры, где ставка выше, чем порты, власть и клан.
Перед выходом я останавливаюсь, поймав в зеркале собственный взгляд:
— Я буду желанной. Но на своих условиях.
И, словно отвечая, вижу новое сообщение:
Николай: Прямо сейчас думаю о тебе…
Я улыбаюсь экрану, но не отвечаю. Пусть горит.
***
Клуб «Эклипс» сиял, как драгоценный камень в оправе ночи. Хрустальные люстры, подвешенные к потолку с позолотой в стиле арт-деко, рассыпали блики по черным мраморным стенам. Бархатные диваны в приватных ложах, столы из красного дерева, официанты в смокингах с подносами, где коктейли дымились жидким азотом — всё кричало о деньгах, которые здесь не считали. Я провела ладонью по своему платью — черному, как сама ночь, с разрезом до бедра, под которым мерцало кружевное белье от Николая.
В клубе меня встретили визгом. Ли, уже пьяная, тыкала пальцем в мое декольте:
— Ты же не носила это ради нас!
— Ради войны, — крикнула я, перекрывая бит. Мы направляемся в наше ложе. За нами шел Терро – мой охранник.
Терро знал меня с тех пор, как я научилась складывать буквы в слова. На пятнадцать лет старше, он стал моей тенью в пять лет — немой страж, вшитый в канву моей жизни. Со временем мы нашли общий язык: его строгость смягчалась моими улыбками, моё упрямство — его терпением.
Я знала: он фиксирует каждый мой шаг, каждую встречу, каждую секунду опоздания. Отчёты ложились на стол отца и дяди Ксавье аккуратными стопками, словно письма в никуда. Но они верили в моё благоразумие, а потому иногда отпускали поводок. Клубы, вечеринки, полумрак, где мы с подругами смеялись над охраной, прилипшей к стенам, как моль к свету.