Обитающие в Омниуме стремятся сделать своё существование максимально похожим на привычную земную жизнь – ходят на сомнительную для виртуального мира работу, как Велимира Генриховна, живут на улицах своей молодости, ещё до конца не восстановленных после войны, подобно Эдуарду Владимировичу, толпой ходят по полным опасностей улицам самых лихих времён, как вот эта только ввалившаяся в поезд крикливая компания.
Бесконечная жизнь, в которой нет нужды и тревог, быстро всех утомляет. И люди начинают придумывать себе трудности. Да вот хотя бы эта – кто в здравом уме попрётся на метро туда, где будет почти весь город, а точнее, сразу несколько городов? Те, кто пресытился бесконечным существованием и понял, что бессмертие – почти то же самое, что и безжизние, но разве что осознанное.
А вот мне – тому, кто пока ещё ни разу не умирал, поездка в переполненном вагоне кажется настоящей инфернальной пыткой. Когда от бессчётного числа навалившихся на меня пассажиров и почти полного отсутствия кислорода я начинаю терять сознание, давление ослабевает. Людская масса волной откатывается сразу по обе стороны от вагона навстречу потокам прохладного ветерка.
В окна замечаю, что состав прибыл в заездной карман и открыл все двери, позволив пассажирам выходить сразу направо и налево. Чуть поодаль от нашего поезда на аналогичных платформах останавливаются ещё несколько. Один, выпустивший пассажиров, спускается на нижний ярус путей и мчит в обратную сторону. Громоздкий механизм, подобно крыше кабриолета, закрывает провал отсутствующей части рельсов пустой платформой, на которую почти сразу прибывает очередной состав. Поезда снуют туда-сюда, жужжа как пчёлы-труженицы.
Жду, пока вагон освободится, и покидаю его одним из последних. Состав с грохотом опускается под землю, а его место занимают блестящие новенькие рельсы. В спину бьёт гонимый очередным поездом поток воздуха. Ускоряю шаг, догоняя толпу, тянущуюся по свободному от автомобилей вечернему проспекту к невообразимой громаде башен, в которой вот-вот должен начаться «Вечер времён».
С такого близкого расстояния казавшиеся округлыми стены небоскрёбов выглядят идеально прямыми. Хотя, возможно, это и вовсе не скопление строений, а одно большое здание причудливой формы.
Флуоресцентные указатели бирюзового цвета, парящие в воздухе и горящие на стенах, распределяют бесконечный людской поток на шеренги, которые уходят к своим лифтовым платформам, способным уместить явно не одну тысячу человек за раз.
Гонимый всеобщим нетерпением, пытаюсь вспомнить номер уровня, на котором должны встретиться Лжеандрей и Эдуард Владимирович. Наконец взгляд цепляется за горящую над платформой чуть левее меня надпись «Уровень 947, 1947 год». Туда-то мне и нужно.
Продираюсь сквозь воодушевлённую толпу к платформе и успеваю протиснуться между старомодно одетыми людьми прежде, чем выдвижной поручень закрывается, и круглый фрагмент пола диаметром не меньше ста метров приходит в движение. Он бесшумно поднимается вверх к теряющемуся во тьме потолку.
Мы уже находимся на высоте десятиэтажного дома. Стараюсь не смотреть вниз. Над нами на вдвое большем расстоянии вдруг вспыхивает диск света. Платформа приближается к нему и ныряет внутрь, попадает в огромную прозрачную трубу. Слоями торта мелькают несколько неземных локаций с футуристическими домами и летающими автомобилями, разделённые толстенными коржами бетона, а затем мы замедляемся и останавливаемся. Поручень отворяется, а стекло лифтовой шахты с шумом отъезжает в сторону.
Нас обдаёт запах летней ночи. Стрекочут сверчки. Где-то за кованным забором в пруду квакают лягушки. Впереди начинается улица, освещённая редкими фонарями. Сквозь деревья проглядывается вход в залитый музыкой парк. На танцплощадке мелькают кружащиеся парочки. Слышится хохот. Через дорогу о чём-то беседуют окутанные дымкой мужчины. Не могу узнать местность, но понимаю, что это точно не Санкт-Петербург. Скорее, какой-то собирательный образ городка из сорок седьмого года, на окраине которого мы оказались.
Вместе с остальными покидаю платформу. Над нами полное звёзд бескрайнее небо. Пространство кажется бесконечным, хотя на самом деле мир этот ещё более искусственен, чем Перспектива Омниума. Но он кажется куда более натуральным. Ведь в нём нет аляповатости смешения эпох. Здесь летняя ночь тысяча девятьсот сорок седьмого года, и люди, которые знают и любят этот период. Словно не на громадном лифте поднялся на один из этажей монструозной башни, а в машину времени прыгнул.