Но с тех самых пор, я не сделал ни глотка алкоголя. Это был последний раз. Последний разрушающий меня раз.
Мне нужно было обнулиться.
Вернувшись в тот самый дом, где они ждали меня с Глебом, я, наконец, смог заговорить…
Семь дней не мог. Но увидев их вдвоем спокойными, понял, что он смог сделать так, чтобы она не чувствовала себя сломанной. Только он мог. И он сделал. Я по гроб жизни ему за это благодарен. Не знаю, какие слова ему пришлось сказать, не знаю, чем они занимались все эти семь дней, но она пришла в норму, хотя в начале её жутко ломало на части. И меня вместе с ней.
Когда она уснула…В ту самую седьмую ночь, мы с ним долго говорили. Я рассказал о том, что сделал. Глеб не стал осуждать, хотя до этого ещё не марал руки сам. Он просто был рядом и слушал. Где-то я даже сомневался в своей адекватности, однако, он быстро возвращал меня со дна обратно на землю.
– Надька – сила. Что бы ни происходило, она ещё всем покажет. А ты…Кир, ты мне брат. Всегда им будешь. Если болит – не держи. Говори. Я здесь.
– Я знаю… Она выглядит… Нормально…Выглядит. Живой. Не думал, что это возможно.
– Она ведь всегда такой была. Не зря её надеждой назвали. Врач сказал, что всё восстановится. А тебе надо выдохнуть.
– Руки отмыл, а душу не могу, Глеб.
– Она и не замарана. Это не ты насиловал. Ты чистил.
– Не могу представить, что мою Надю…Мою Надю кто-то…
– Всё…Иди сюда, – впервые ощутил, как Глеб испытывает мою боль вместе со мной. Делит её. Замещает. Это было странно. Но я это чувствовал. – Крепись. Я от Нади теперь не отойду. И от Ритки тоже. Будем вместе бдеть.
– Мама звонила вам?
– А то, – сообщает он, подкидывая дров в камин. – Волновалась, но Надя говорила, что мы играем в настолки. А мы, собственно, этим и занимались. Потом она учила меня жарить яйца, прикинь. Реально. – хохочет он, и даже сквозь слёзы меня самого одолевает смех.
– Надюха…
– Ага…Сказала, что я ни на что не способен. Что я – зажравшийся мажор, у которого встретить нормальную женщину один шанс на миллион, – добавляет, а у меня чуть ли не на лоб брови лезут.
– Я смотрю, она реально сейчас в порядке?
– Реально, Кир. Ты не зацикливайся. Не давай ей понять, что жалеешь её. Что смотришь на неё иначе. Она заслужила уважения и восхищения. Женщинам это необходимо. Жалея мать долгие годы я создавал для неё идеальную среду уныния и меланхолии. А должен был показать, что она сама по себе личность. Сейчас уже поздно. Отец сотворил из неё глупую марионетку. Сломал её психологически. Поэтому…Кир. Дай Надьке шанс на волю, на силу, на рвение. На победу, блядь, этого заебучего мира.
– Ты прав, бля…Как же ты прав, Глеб.
– Я знаю…
– Если тот один шанс на миллион существует ты ведь его обязательно проебешь, да, – шучу я, глядя на него самым тёплым из всех имеющихся взглядом.
– Хрен знает, мне в отношения вляпываться вообще не хочется. Знаешь же, чем это пахнет…У Руса всё очень сложно. Влюбился как щенок, а что дальше – непонятно…
– Я думаю, что он справится. Вы же не пальцем деланные, Адовы. Ты просто ещё не встретил ту самую, вот и всё.
– Ту самую, – смеётся Глеб, качая головой. – Не моё это. Бабы…Сложная тема. Сеструху я бы хотел. Как у тебя. А всё остальное… Слишком. Анну сейчас позвал к себе, и пока вообще не знаю, как с ней общаться. Просто пишу инструкции. По душам сесть не могу. Сложно.
– Понять не могу…Если так сложно, как сестру мою наладил?
– Так и наладил. Сразу сказал ей – не реви. Ненавижу слёзы. Не выношу нытиков. Ты сильная. Слёзы тебя загубят. Убьют твою красоту и молодость, будешь как старый изюм потом на зубах скрипеть и горечью отдавать.
– Бля, пиздец ты психолог. Я ебал.
– Зато сработало.
– Надеюсь.
– Ну, бля. Она смеялась уже через два дня. Первые два конечно просто пиздила меня. Один раз даже водой ледяной окатила. А потом дело пошло… Даже рассказала, кто ей из класса нравится.