Если бы я знал об этих играх, затеянных за моей спиной Крючковым, то повел бы себя совершенно по-иному. Я сумел бы показать подобным придуркам свой характер. Трудно теперь сказать, к чему бы это привело. Но в любом случае я бы забросил в мусорную корзину все мои колебания, сомнения, переживания, исходящие из чувства почти рабской лояльности к Горбачеву, и начал бы действовать без оглядки, соответственно тому, как я понимал обстановку и интересы Перестройки.
Чувствуя кожей, что происходит нечто странное, я в то же время настолько доверял Горбачеву, что и в мыслях не допускал даже возможности его двойной игры. Я даже перестал смотреть ему в глаза, боясь увидеть там нечто похожее на двусмысленность. Возможно, ему надоели упреки со стороны местных партийных воевод, требовавших моего изгнания из Политбюро. Возможно, что я становился ему в тягость из-за своего радикализма, а он уже обдумывал тактику временного примирения с верхушкой КПСС. Ревниво смотрел он и на мои добрые отношения со многими руководителями средств массовой информации и лидерами интеллигенции, хотя открыто мне об этом не говорил.
Задним умом, которым, как известно, все особенно крепки, я оцениваю ту давнюю ситуацию следующим образом. Михаил Сергеевич не мог швырнуть меня в мусорную яму, как изношенный ботинок, от которого одни неприятности, да и гвозди торчат. Но и не решался поручить мне что-то самостоятельное, ибо свободное плавание всегда чревато неожиданностями. А ему продолжали нашептывать, что Яковлев подводит тебя, убери его — и напряженность в партии спадет. В свою очередь Горбачев продолжал тешить себя компромиссами, которые, как ему казалось, верны в любых случаях.
Продолжая рассуждать о тех временах, о Горбачеве и своих размышлениях, я постоянно опасаюсь причуд и капризов собственной памяти, которая всегда избирательна. Кроме того, любые оценки сугубо относительны. И все же неизбежна разница в восприятии, когда видишь людей издалека и когда наблюдаешь вблизи. На расстоянии легче оценивать человека. Поступки как бы на поверхности, они в известной мере прозрачны, самоочевидны. Вблизи же частности, которых всегда полно, заслоняют что-то более важное, существенное. Намерения, мотивы и даже действия человека, который близок тебе, кажутся в основном логичными и плохо поддаются объективному анализу. А если и появляются какие-то сомнения, то острота их тобой же искусственно притупляется.
Есть и еще одна психологическая загвоздка. Уже многие годы Горбачев находится в положении "обвиняемого". Я по себе знаю, что это такое. В подобной обстановке оценивать его деятельность и личные поступки особенно трудно. Возникает протест против несправедливых и поверхностных обвинений, против попыток некоторых "новых демократов" приписать себе все то крупномасштабное, что произошло еще до 1991 года. Не хочется также и оказаться в толпе тех, которые, освободившись от вечного страха, теперь хотят компенсировать свои старые холопские комплексы тем, чтобы щелкнуть по носу бывшего царя, при этом подпрыгивать от радости и, свободно сморкаясь, приговаривать: "Вот какой я храбрый, все, что хошь, могу".
Но правда и то, что годы совместной работы неизбежно ведут к пристрастности в оценках, будь то положительных или иных. Особенно если эти годы вместили в себя романтические надежды, далеко идущие планы, личное вдохновение, напряженный труд, наверное, какие-то иллюзии и, что греха таить, разочарования, в том числе и личностного характера. А недомолвок оставлять не хочется, хотя и писать обо всем нет желания, дабы не оказаться в ряду собирателей "развесистой клюквы".
Признаюсь, в черновом наброске политико-психологического портрета Горбачева я был более определенен и резок, мои рассуждения были ближе к обвинениям, чем к спокойному анализу. Сейчас я ловлю себя на желании скорректировать некоторые оценки.
Да и другие разочарования нарастают, особенно активно те, которые вовсе не связаны с деятельностью Горбачева. Нам, реформаторам первой волны, и в голову не приходило, что результатом так называемых радикальных реформ станут чеченская война, коррупция высшего звена власти, всеобщее воровство, отказ государства платить за работу врачам, учителям, перевод пенсионеров в категорию нищих. На этом достаточно мрачном фоне деятельность Горбачева выглядит неоспоримо созидательной.