Взаимосвязь личности и объективных результатов ее деятельности — проблема из категории вечных. Особенно в истории и политике, где каждая крупная личность и каждая социальная эпоха по-своему уникальны и неповторимы. Начало Реформации в России уже принадлежит истории, изменить тут ничего нельзя, да и не нужно. Однако споры о самой Перестройке, о роли Горбачева и других реформаторов в судьбе народа не утихают, они будут идти еще очень долго.
Сразу же после XXVII съезда на заседании Политбюро 13 марта 1986 года Горбачев изложил свою программу Перестройки. Согласно моим личным записям, достаточно реалистическую. Записи фрагментарны, но дают представление о том, какие проблемы особенно волновали Горбачева на первоначальном этапе преобразований.
Он говорил о том, что высшее руководство партии проявило волю и решимость, начав демократические преобразования, продемонстрировав тем самым инициативу исторического масштаба. Но нам еще предстоит понять, что произошло. Хотя кредит доверия еще существует, однако не должно быть никаких иллюзий, никакого упоения. Надо пресекать демагогию, но правдивая критика должна идти своим чередом. Упор — на развитие демократии. Создавать атмосферу общественной активности. У нас не хватает порядка, не хватает дисциплины. Один закон для всех, одна дисциплина для всех. Нам надо устремиться туда, где происходит стыковка с жизнью. А это значит резко повернуться к социальной сфере. Главные направления — финансы, сельское хозяйство, легкая промышленность.
Через неделю, на заседании Политбюро 20 марта Горбачев заявил: "Не надо пугаться того, что мы отходим от идеологических шор в сельском хозяйстве. Что хорошо для людей, то и социалистично". Увы, от шор в аграрной сфере не избавились ни тогда, ни сегодня.
Обращаю внимание читателя на то, что уже в то время — а это было начало 1986 года — Горбачев говорил о демократии, о законе и порядке, о равенстве всех перед законом, о приоритете социальной сферы, об идеологических шорах. Все это звучало тогда свежо и перспективно. В личных беседах со мной он говорил на подобные темы и раньше, но теперь эти проблемы поднимались официально. Однако самые храбрые наши намерения не становились реальными делами, не подкреплялись столь же смелыми практическими решениями. Механизмы оставались старыми, и вся машина ехала по привычным колдобинам.
Как я уже писал, большинство в руководстве верило в возрождение социализма. Мы обсуждали в разных вариантах проблемы возврата к неким ленинским принципам, сочетания плана и рынка, резкого повышения социальной эффективности экономики, но через государственный контроль. Для этого надо было преодолеть партийно-идеологическую косность, государственное засилье во всех сферах жизни, сопротивление бюрократии, милитаристский характер экономики да и глубоко засевшую во всех слоях общества рабскую психологию.
Конечно, надо было! Но реформаторская мысль наверху еще не доросла до того, чтобы признать: все эти намерения — пустой звон в подземелье системы, которая не станет добровольно пожирать самое себя. Эту систему надо было ломать без колебаний.
Без конца рассуждая о правовом государстве, что звучало для людей абстрактно, мы, реформаторы, не сделали ничего серьезного, чтобы лозунги и практика, направленные на внедрение законов, объединились в единое целое, а воспитание законопослушничества стало бы приоритетной задачей, особенно после десятилетий беззакония.
Немало было и разговоров о гражданском обществе, но в практике работы любые попытки создать какие-то реальные институты такого общества встречались партийными организациями в штыки. Аргументы банальны: любые неформальные организации преподносились как посягательство на власть партии.
Чуть ли не еженедельно обсуждались проблемы сельского хозяйства и продовольствия. Но не было сделано ни одного практического шага, чтобы кардинально решить эту проблему. Для этого надо было распустить колхозы, ввести частную собственность на землю, объявить свободу торговли, но замахнуться на подобное мы были не в состоянии — ни идеологически, ни политически. Догмы еще горланили победные песни.
Много слов было потрачено и на призывы к борьбе с преступностью, коррупцией, бюрократизмом, но переплавить призывы в практику мы так и не смогли. Я часто приставал к Михаилу Сергеевичу с этим вопросом, но он так и не оценил в полной мере уже сложившейся угрозы. Во время очередного разговора на эту тему, видимо, чтобы отвязаться от меня, Горбачев сказал: "Вот и займись этим". И настолько "расщедрился", что разрешил взять дополнительно в мой секретариат одного консультанта. Я собрал пару раз руководителей силовых и правоохранительных ведомств и убедился в их глубочайшем нежелании сотрудничать. Договорились "выработать", как всегда в этих случаях, конкретные меры. На том дело и закончилось. Никто и ничего делать не захотел. А Михаил Сергеевич вообще ни разу не вспомнил об этой координационной группе.