Подготовку этих проектов координировал академик Петраков. Уверен и сейчас, что это была полновесная программа нового этапа демократической Перестройки, который наступил после августовского мятежа.
Но все, к сожалению, ушло в песок. Кто знает, будь приняты подобные указы, и реформы пошли бы своим чередом, в нормальном, а не в форсированном темпе, пересилив центробежные тенденции и националистический угар. Но Горбачев буквально увяз, как я уже писал, в уговариваниях местных лидеров. Те, как правило, что-то обещали, тем временем делали свое дело и были рады-радехоньки стать независимыми президентами. Так коммунистическая элита разваливала Советский Союз. Да и феодально-большевистские активисты среднего уровня активно проталкивали идеи независимости своих республик, а на самом-то деле грезили о новых должностях.
Но без конца ахать и охать по этому поводу нет смысла. Что случилось, то случилось. Теперь самое разумное — ответственно и профессионально строить жизнь в России. И пусть другие бывшие советские республики живут так, как они того хотят. Только вот швыряться камнями через границы не надо. Пошлое это занятие.
Я уже рассказывал, как я оказался в Фонде Горбачева. Пришел на работу в здание, которое я просил в свое время у Горбачева. Организационный период прошел очень быстро. Михаил Сергеевич начал путешествовать по миру с докладами, лекциями, на разные симпозиумы и конференции. Я в качестве вице-президента рассматривал планы исследовательских работ, семинаров, круглых столов. И все бы ничего, но однажды я прочел в "Огоньке" материалы подслушивания моих телефонных разговоров, обнаруженных в бывшей канцелярии Горбачева. Это было невыносимо. Сразу же ожили и другие обиды, о которых я стал уже забывать.
Пошел к Михаилу Сергеевичу, спросил у него, в чем тут дело. Он смутился и сказал: "Может, и меня подслушивали!"
Президент Ельцин согласился с моим предложением об организации Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий и назначил меня ее председателем. Кроме того, у меня возникла идея организации собственного Фонда. Создал, живу им. Фонд окреп, издает сейчас документы советской и российской истории XX века. Уже изданы документы о восстании в Кронштадте, трагедии в Катыни, о Берии, Жукове, двухтомник "Сибирская Вандея", "ГУЛАГ", "Власть и художественная интеллигенция". Чрезвычайно информативны пятитомник "Как ломали НЭП", двухтомник "1941 год". Всего планирую издать более 40 томов документов, в том числе 3–4 тома из архива Сталина. Думаю издать 10-томную историю России XX века.
Я настроился на работу в Фонде и в Комиссии по реабилитации. Тем более что работа этих двух организаций легко совместима по своему содержанию. Стал потихоньку отходить от непосредственной политики. Что-то в деятельности новой власти нравилось, что-то нет. Но всегда находил объяснения и оправдания — опыта, мол, мало, дело новое, люди молодые, еще не битые.
Но успокаиваться, как оказалось, было рано. Снова задергалась кардиограмма еще больного реваншем общества. Большевики повели дело к устранению от власти Ельцина. Появились всякого рода компроматы, предложения об импичменте. Шум, гам, демагогия.
В ночь с 3 на 4 октября 1993 года я был за городом. Смотрел новости. Ясно было, вот-вот произойдет что-то страшное, несуразное. Но что? Никто толком понять не мог. Растерянность была очевидной и пугающей. Когда по телевидению показали беснующихся "трудовиков", меня охватило беспокойство. Повышенная агрессивность полупьяной толпы говорила о многом. Мы с сыном Анатолием немедленно поехали в город. Он вел машину. Город был пуст. Ни милиции, ни прохожих. Москва затаилась. Только семафоры "управляли" порядком. Позвонил в "Эхо Москвы", дал интервью, сказал, что по городу марширует фашизм во всей его мерзости. Дальнейшие события — атака на "Останкино" и мэрию, подстрекательские речи Макашова, зовущие к крови. Особенно пугало бездействие властей. Всякое приходило в голову.