После этих слов он улыбнулся и не дожидаясь моего ответа крепко обнял. Что-то в этих объятиях было такое уютное, домашнее, отцовское... Даниэль такой заботливый и добрый, так и не скажешь, что он был одним из самых безжалостных воинов вампирского клана когда-то... И тут мне снова в голову ударила эта мысль. Я отстранилась, хотя была бы не прочь простоять в его объятиях подольше.
— Слушай, у меня все вертится один вопрос в голове, если не спрошу, буду вечность мучиться, — глупо улыбнулась я. Даниэль закатил глаза.
— Что там у тебя?
— Почему ты до сих пор ходишь в холостяках? Не надоело разбивать хрупкие сердца вампирш?
— А ты правда не знаешь? До сих пор?
— О чем ты?
Даниэль тяжело выдохнул и запустил руку в немного растрепавшиеся волосы, почесывая пальцами затылок, как будто капаясь в болезненных воспоминаниях, которые он бы не хотел доставать наружу. И я сразу пожалела о своем идиотском вопросе. И почему я каждый раз говорю что-то не то в силу того, что чего-то не знаю? Хотя все думают наоборот. Где я каждый раз нахожусь, когда мне рассказывают такие важные вещи!
— Моей любовью, Милли, была твоя мать.
Мой рот открылся от удивления и лицо застыло в немом вопросе.
— Да так бывает, дорогая. Она это знала. И твой отец, мой лучший друг тоже.
— И как же…вы же. .
— Ну, Милли, любовь — это не только про желание или романтику, это в большей степени про заботу и верность. В наивысшей форме наша вампирская любовь в это и превращается. Я был верен ей и ее семье. Я заботился о ней, о тебе.
На этих словах он так тепло улыбнулся, что к глазам подступили слезы. Он с таким трепетом и любовью говорил о маме и папе, что мне становилось стыдно за то, что я когда-то доставила столько хлопот Даниэлю.
Когда я вела свой кровавый образ жизни, то Верха сначала даже не обращали на это внимание, ведь в те времена — это как будто бы было нормой. Люди верили в нечисть, а нечисть забавлялась с людьми, но потом, когда я уже перешла все границы, совет решил меня приструнить. А так как я все время от них бегала и каждый раз возвращала их посыльных в очень непотребном состоянии (не считая Кира, конечно), если бы не Даниэль, то Верха упекли бы меня в каменный гроб где-нибудь в недрах Тибетского нагорья или во льдах северного полюса. Обычно, с провинившимися так и поступают, но Даниэль постоянно меня защищал и настоял лишь на исправительных работах, по истреблению ламий, которых я настругала в процессе своих кровавых походов.
Моим переломным моментом и путем к искуплению стала встреча с моим дорогим другом и художником, но также это был и самый кровавый момент, после которого Верха и хотели упечь меня под землю...
ОМУТ ПАМЯТИ
Ветер гулял по раскидистому альпийскому лугу, как и кисть молодого человека, что водила черный уголек по шероховатой бумаге. Уголь пачкал пальцы, но выводил на листе плавные очертания окружающей молодого художника местности. Хвойные леса у подножия Французских Альп и самую высокую гору, которая своей снежной шапкой почти доставала до облаков. Монблан возвышался над озером Леман, что сверкало внизу как стекло, отражая небо. Художник уже не раз бывал здесь, черпая вдохновение, но каждый раз возвращался и находил что-то новое. Русые волосы танцевали на ветру, пока художник переносил все изгибы природного великана на бумагу. В ярко голубых глазах, как в озере Леман отражались бегущие по небу облака и сверкающие вершины Альп.
Когда лучи закатного солнца коснулись лица юноши, он наконец оторвал глаза от бумаги.