- И во времени, - хмыкнул дед, - Вижу, куда целишь.
- И во времени, даст Бог. Пространственно-временной тоннель. Только вот камней у меня выбор невелик. Для системы маловато. И вот еще чего думаю. Мы вот с тобой вроде глухонемых, Талька уже только немой, а вот кабы он с ними разговаривать научился….
- Эвана, загнул…!
- А чего загнул?! Все возможно. Только вот ни он ни я не знаем, как к этому подступиться. Хоть бы намек какой для началу, направление понять в котором работать.
- Вижу у тебя уже и предложение заготовлено?
- Может к Хозяйке Медной Горы его отправить? Или к гномам? Наверняка они с ними разговаривать умеют.
Дед потер подбородок:
- Может они-то и умеют. Только вот с той старой хрычовкой последние веков десять никто общий язык найти не мог. Да и эти говнюки навряд ли его к себе пустят, только время потеряем. Может в Аркаим или Голконду, опыта поднабраться? Хоть там и нет разнообразия в камнях, зато алмазов россыпь самая лучшая.
- На историческую родину? – понял мысль Веня, - Тоже хорошо.
- А кабы ему Чинтамани послушать, вроде тоже говорят кристалл.
- Ну во, понесло тебя…! Паксундо еще приплети, да летающих монахов!
- Так летать-то больше по твоей части….
Спустя всего четверть века Талян повсюду искал Веню и не мог найти. Ему жутко хотелось рассказать, как он снова ослушался, в очередной раз поперек пошел, но так и не попал он в Голконду, а прямиком попал в войско к Тамерлану. Оправдывая своеволие, придумал он тогда вескую причину – где еще в мире можно найти столько и сразу великолепных камней, как не в его сокровищнице? Еще Таляну хотелось поведать Вене, как лечил он Тимуру правую ногу кавказскими горными травами, которая не давала покоя ни днем ни ночью, и порой гнила в походах. Как убрал он ему теми же настоями из дедовских лечебников все остеофиты с остеохондрозами, и тот даже в глубокой старости сидел в седле как молодой. А через это стал Талян одним из самых доверенных лиц, и еще близким другом шейху Мир Сейид Береке, потомку самого пророка Мухаммеда. Как гонялись они с Хромым за лютым врагом Тохтамышем по всему свету без малого восемь лет, и все же настигли его на Тереке. Но больше всего ему хотелось похвастать, как он исправил свою ошибку Куликовой сечи, спас Москву от разорения, как убедил всё же Рыжебородого перед самой битвой не принимать боя под Ельцом, не идти на Москву, а покинуть верховья Дона, и через Азов, Кафу, Дербент вернуться к себе в Самарканд. Но за это Талян обещал Тамерлану быть с ним до последнего вздоха, обещал на усыпальницу его и саркофаг нефритовый наложить заговоры древние, заклятия лютые от разграбления праха Тимура. А в оправдание сему таскал Талян с собой повсюду короб с записями не в одну сотню свитков с описанием драгоценных камней и их свойств из сокровищницы Тамерлана.
Но во все эти радостные воспоминания стал назойливо врезаться ритмичный гулкий стук в размер ударам сердца….
продолжение семь
Голова казалась пустой скорлупой гигантского яйца. И в нее кто-то настоятельно-требовательно стучал. Этот методичный стук эхом метался в стерильной пустоте черепа, многократно отражаясь от оболочки. Идти на этот наглый стук не было никакого желания. Это бы значило проснуться, отпустив течение уютных снов про Веню. Но прервать такое грубое вмешательство иного способа не было.
С большим раздражением и досадой Талян протянул руку, тихо откинул щеколду и…, сознание вырвалось в реальный мир. Не успев очнуться, он тут же почувствовал, как будто ему раздирают веки, пытаясь открыть глаза. Он изо всех сил зажмурился, делая вид, что все еще спит.
- Не придуривайся, - услышал он голос Аделаиды, - Жизнь прос… спишь, - раздельно произнесла она последнее слово.
Талян перестал сопротивляться, до конца вернувшись в реальность.
Аделаида, в коротком крахмально-белом халате, не моргая, смотрела ему в глаза. Она была безумно хороша. Белизна медицинского халата выгодно оттеняла ее вороные, тщательно собранные в хвост волосы. Фонендоскоп стальным ожерельем прикрывал ее роскошную грудь, выпирающую из-под расстегнутых верхних пуговиц. Руки она держала в карманах халата, выставив только большие пальцы.
- Говори, - тихо произнес он, приготовившись к самому худшему.