Дзержинский терпеливо молчал, заложив руки за спину.
- Феликс, я за тебя беспокоюсь – следующим поленом можешь оказаться ты. Слишком тонко играешь. Урицкого стреляют утром. Конечно, кому как не тебе расследовать убийство руководителя Петроградского ЧК, своего непосредственного подчиненного, Ленина вечером, но ты уже в дороге и следствие пришлось взять на себя Яше. Я восхищен… но если Ленин выживет, то ты стоишь на линии огня между Свердловым и Лениным. Ох и рисковый ты Феликс, не бережешь ты себя. Получишь две пули разом.
- Менжинский по тебе сильно скучает, по твоим сердечным каплям. Я его в Берлине видел. Тоже считает, что ты скоро понадобишься, - в голосе Дзержинского послышалась усталость.
- Слушай, Феликс, а это случайно не месть? Неужели Ленин не простил Урицкого за ту фразу – «Чувствуется, что как не умён Ленин, а начинает тускнеть рядом с гением Троцкого!». Тогда следующий будет Красин. Он тоже про Ленина сказал – «Это вредный тип, и никогда не знаешь, что и какая дикость взбредёт в его татарскую башку!». Ты сам случайно не болтал лишнего?
- Действительно – хватит болтать. Слил помои? Политкружок закрыт, – Дзержинский придвинулся вплотную, - И я тебя умоляю, с другими попридержи язык за зубами, а то за такие речи боюсь и моей власти не хватит отслонить тебя от расстрельной стенки, - Феликс тряхнул головой, освобождаясь от преступных откровений своего знакомого, - И давай, короче, собирай всю свою отраву, пауков своих там, змей, жаб сушеных и прочее говно, сейчас сюда солдаты придут, помогут тебе грузить.
- И чего ты кричишь? Самое ценное уже собрано, вон в рундуках, - он кивнул на два зеленых армейских ящика из-под винтовок, - Остальное дарю революционному Петрограду!
- Ох, Жорка, - Феликс ухмыльнулся, - Это еще надо посмотреть, кто из нас лисья жопа….
продолжение пятнадцать
«Жорка? При чем тут Жорка…?» - и только сейчас Талян понял, что это не его память - не мог он помнить такого, потому что такого в его жизни не было. Вспоминал кто-то другой, но не он. И тут же пришло осознание того, что он обладает чужими знаниями, чужими мыслями устремлениями, чужой логикой…! Он тут же попытался оторвать взгляд от лампочки, пошевелить рукой, но тело его не слушалось, оно ему не принадлежало. Самое удивительное было то, что он обладал всеми тактильными ощущениями тела, именно поэтому он сразу и не догадался, что это не он сидит в кресле. После первой мимолетной паники появилось ощущение подглядывания, подслушивания, тайного обладания, при чем сам хозяин тела о присутствии Таляна скорей всего даже не подозревал. Это было сказочное ощущение. Много круче банального вуайеризма. Ему даже захотелось крикнуть – «не садись на пенёк, не ешь пирожок!». Именно так – он был и внутри и одновременно сзади, прилипшим к спине, на плечах.
«…гидроокись одновалентного таллия, TlOH сильное основание, хорошо растворимое в воде… органично комбинируется с ядами растительного происхождения… несколько капель на стельки ботинок и через пару недель человек скоропостижно скончается естественной смертью…»
- А ччерт… кому это теперь нужно!
Он зевнул потягиваясь, потом подобрал под себя ноги, оперся локтями на стол. Из коридора донесся шум, возня, быстрый цокот кованых сапог по чугунным литым ступеням, и запыхавшийся голос Бондаренко:
- Да пошел ты… бля… пристрелю!
Сначала в комнату ворвалась тугая смешанная волна страха. И сразу после этого запах гуталина, свеженачищенных сапог, немытого тела и смерти. От Бондаренко всегда так пахло, но только вместо страха раньше примешивалось тупое самодовольство. Он ворвался на этой волне потный, взъерошенный, в летней кожаной тужурке, в одной руке револьвер, в другой фуражка.
- Не рано ли форсить-то начал, Бондаренко? Или шинель в карты проиграл?
- Какое форсить… в машине! Там это… такое, бля…! – он сделал два шага от двери и подал кусочек бумажки, - Вот…
На газетном обрывке было размашисто написано только одно слово - «цианид».
- Ильич писал?
- Ну.
- Лютует?
- Не то слово…! Носится бешеным по комнате, у меня перед носом браунингом крутит, орет – не привезешь через тридцать минут, лично шлёпну…! – с волос Бондаренко по вискам бежали две потные дорожки, - Хорошо хоть на бумажке название написал, а то бы я точно со страху забыл.
- А ведь и шлёпнет. За саботаж….
- Ага, только я сначала вот этого пристрелю, - и Бондаренко махнул револьвером за спину, где в проеме двери стоял молодой красноармеец, - Повис на руке, твою мать, пропуск требует, а какой нах пропуск, его у меня отродясь небывало. Все и так меня знают.