- Да не маши ты своим наганом, пальнешь еще ненароком. А охрану новую только сегодня поставили, откуда они тебя знают.
Талян достал из несгораемого шкафа небольшую склянку с притертой пробкой и стал раскрывать коробку с аптекарскими весами.
- Давай всю бутылку, некогда мерить.
- Ну всю так всю. Крыс морить будешь. В Москве их больше чем нормальных людей, - и наклонившись над столом, сделал в журнал запись: «16 марта 1919 года. Цианистый кали, две аптекарские унции. Выдано по требованию следователю Бондаренко В. А.. Получил – Бондаренко, собственноручно»
«Турбины…!!!» - завопил истерично Талян, но его никто не услышал, и тело его не слушалось. Время остановилось только для него, а рука продолжала дописывать – «собственноручно». Талян даже услышал, как пронзительно-долго скрипела пружина курка армейского нагана… хлопок выстрела плавно слился с воем турбин… пуля медленно проделала ровную дырку в правой височной части и пройдя через мозг ударилась боком в черепную коробку изнутри, вырвав приличный кусок над левым ухом. Тело завалилось на левый бок и рухнуло на пол.
Видимо Бондаренко хотел произнести – «сука», но получилось брезгливо, цедя сквозь зубы:
- Ссыка… давно мечтал кончить, интеллигент вонючий.
Он смахнул розовую капельку мозга со страницы журнала, захлопнул его, сунул склянку в карман, сплюнул как блатной, через щербину, и крикнул на ошарашенного красноармейца:
- Прибери тут все.
Ужас заключался в том, что Талян должен быть отключиться вместе с телом, но он даже не потерял сознание, а адская боль так и осталась в нем. В эту секунду больше всего на свете ему хотелось умереть.
Талян лежал на полу в ворохе диванных подушек.
- Эко тебя швырнуло, как знала, успела подушки разложить, а то натурально мог бы себе шею свернуть, - от нестерпимой головной боли голос Аделаиды слышался издалека, ватно, - Давай поднимайся, полечу немного.
- Он все перепутал… он спутал запахи… нюх потерял, - скрипел зубами Талян, держа ладонь на виске в том месте, где вошла пуля, - Дель, верни назад… досмотреть хочу.
- А оно тебе надо?
- Очень….
продолжение шестнадцать
- Вот послушай, давеча заскучал, захандрил, думаю дай пройдусь по Кремлю, разомнусь, к соратникам загляну в Кавалерийский корпус, - эти интонации картавого голоса невозможно было спутать ни с кем, - Захожу значит, а тут дежурка рядом, дверь нараспашку, солдатики к смене готовятся, кто сухариком хрустит, кто кипяточком согревается.
Ленин сидел за небольшим чайным столиком, густо намазывая куски белого хлеба маслом и икрой.
- Давай подкрепись немного, а то совсем загнал ты себя в этих поездках, не бережешь себя, - Ленин с какой-то нежностью и заботой пододвинул бутерброды и стакан чая Дзержинскому, - Этого добра у нас навалом, Европа санкции ввела на экспорт икры. Так наш «дядя Том», столько ее приволок, кормилец – бочки! А теперь ругается, что плохо едим, до лета бы не испортилась. А вот с хорошим настоящим чайком трудновато. Но и то, товарищи из Лондона цибики присылают.
- Спасибо, Владимир Ильич, я в обед забежал, в столовой перекусил.
- А вот это, батенька, напрасно. Хватит уже питаться в подпольных «Малороссийских столовках», - улыбнулся Ленин, с удовольствием вспомнив прошлое, - Пора к хорошему понемногу привыкать. Да и не люблю я последнее время в одиночестве столоваться. Да, так вот, - спохватился Ленин, - Затаился я значит за дверью, архи любопытно было мне подслушать, что простой человек с ружьем думает о нас, о новом порядке. А один из них историю рассказывает, как специально - про меня. Гуляет, говорит, Владимир Ильич после ранения в Горках с Надеждой Константиновной, и видит посередине клумбы куча говна навалена. – А что Наденька, спрашиваю я, нынче ходоки были? – С чего ты взял, Володенька, спрашивает она, пока ты спал только Алексей Максимович приходил, да я не пустила, чтобы тебя не обеспокоить. А я ей – О глыбища, о матерый человечище…!
Ленин залился веселым смехом. Дзержинский замер, не донеся стакан чаю до рта:
- Владимир Ильич, вы запомнили, кто это был?
- Да подожди ты…, - вытирая глаза от слез салфеткой, продолжал Ленин, - Я ведь и вправду так Горького называл, где вот услышали? Да как лихо повернули! А солдатик, право актер - я так натурально у него получился, и интонации и картавость моя.