Выбрать главу


Даша посмотрела на свою левую руку. На запястье синяк. Пять точек. След от пальцев.


Кто-то держал её ночью за руку.


Кто-то из омута.


Даша сидела на крыльце, сжимая запястье. Синяк пульсировал в такт сердцу.Завтра же она пойдёт к Полине. Расспросит обо всём. Потому что больше не к кому идти.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 6. Полина


— Я же говорила, — Полина сидела на завалинке, перебирала грибы. Руки узловатые, как корни. — Не смотрись в омут вечером.


— Я смотрелась днём.


— Всё равно. Ты звала. Сама не зная. Тошно тебе. Пусто. Вода пустоту чует.


Полина посмотрела на синяк, покачала головой.


— Омут — место, где вода стоит и думает. Вода помнит всё, что в неё падало. Если кто утонул с невыплаканным горем, горе в воде остаётся. Живёт. Ждёт.


— Откуда ты знаешь?


Полина долго молчала. Потом заговорила тихо:


— У меня дочь была. Зоя. Двадцать лет назад. Муж её и дети — в аварию попали. Все сразу. Она потом сюда приезжала, к омуту ходила. Говорила: они там, в воде, я их вижу. Я ей: не ходи, Зоя, вода заберёт. Не послушала. Утопилась. Через месяц.


Полина перекрестилась.


— Я тогда свою куклу на берёзу повесила. И дочерину. Думала, вода успокоится. А она не успокоилась. Она ждёт. Всегда ждёт.


Даша смотрела на неё.


— Что делать?


— Отпустить. Сказать то, что не сказала. Попрощаться. И чтоб куклы не трогала. Не твоего ума дело.


Она встала, опираясь на клюку.


— Иди к омуту на рассвете. Возьми самую дорогую вещь матери. Скажи ей всё. Потом порви вещь пополам. Половину — в воду. Половину — сожги.


— И всё?


— Или всё. Или не всё. Или ты останешься там. А сюда придёт та, что в воде. С твоим лицом. И будет жить твою жизнь. А ты будешь смотреть из глубины.


Ушла.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Глава 7. Степан


На следующее утро в дверь постучали.


Даша открыла. На пороге стоял мужик лет пятидесяти, с красным обветренным лицом и мутными глазами. От него пахло перегаром и махоркой, но сегодня он был почти трезв — только руки дрожали.


— Слышь, художница, — сказал он, не глядя в глаза. — Степан я. Через три дома. Может, червонец найдётся? До получки.


Даша хотела захлопнуть дверь, но что-то в его лице остановило. Не просто пьяница — загнанный, больной. Глаза бегали, но в них было что-то ещё. Страх.


— Заходи, — сказала она.


Степан вошёл, огляделся. Увидел смятые холсты в углу, кисти, краски. Кивнул.


— Рисуешь, значит. А я твою мать знал. Настю. Хорошая баба была. Царствие небесное.


Даша достала пятьсот рублей.


— На, держи. Только больше не приходи.


Степан взял деньги, спрятал в карман. Помялся, переступил с ноги на ногу.


— Слышь, художница. Ты у омута не появляйся. Не к добру там.


— Почему?


Он долго молчал, смотрел в пол. Потом поднял глаза — и Даша увидела в них такую глубину боли, что отшатнулась.


— У меня сын был. Пашка. Пятнадцать.Двадцать лет назад.


Голос Степана сел, он сглотнул.


— Играли они там, пацаны. В омуте зеркало искали. Дурь детская. А Пашка мой дольше всех смотрелся. Говорил: «Тятя, там кто-то есть, он мне улыбается». Я ему: «Не дури, отойди». А он не слушал.


Степан замолчал. Руки задрожали сильнее.


— Нашли его через час. Лежал на камнях у воды. Лицом вниз, в грязи. Голова разбита о камень — поскользнулся, видно. А лицо... лицо в воде. И улыбался. Безмятежно так, будто увидел что-то хорошее. Я тот камень потом убрал, выкинул подальше. Только поздно.


Даша молчала. Воздух в комнате стал тяжёлым.


— Я после того запил, — продолжал Степан. — С работы выгнали, жена ушла. А вода не отпускает. Каждый раз, как мимо омута иду, слышу: «Тятя! Тятя!» Голос Пашкин. Зовёт. Из воды.


Он сжал кулаки, потом разжал.


— Я знаю, что нельзя. Знаю, что это не он. А иду. Стою, слушаю. Потом бегу в магазин. И так каждый день.
Даша посмотрела на него. Перед ней стоял не просто пьяница — человек, которого вода съедала заживо все это время.


— Ты поэтому пьёшь?


— А чем ещё заглушить? — Степан усмехнулся горько. — Водка помогает. Ненадолго. Пока пьяный — не слышу. А протрезвею — опять: «Тятя, иди к нам, тут хорошо».
Он махнул рукой.


— Ты берегись, художница. Омут своё берёт. Всех, кто тоскует. Меня пока не взял — видно, не дозрел я. А Пашку взял. И тебя может.