- Привет, Егор. Я тоже Олегович и тоже Королёв, - его голос явно дрожит, из-за чего у неё щиплет глаза и хочется шмыгнуть носом. - Мне Лёна про тебя ещё не успела рассказать как следует, но я помню тебя совсем крохой. Даже не верится, что ты так вымахал, пока меня не было. И я скучал, знаешь. Очень-очень. Каждый день. По вам обоим.
Отрадная часто-часто моргает и кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не дать своим эмоциям им помешать.
- А где ты так долго был?
Главный вопрос, который мучал её все эти годы. Который она столько раз задавала и отчиму, и маме, что со счёту сбилась. На который в ответ всегда получала лишь молчание.
- Я… - парень бросает короткий тяжёлый взгляд, посвящённый отцу, поверх её головы и снова смотрит на брата. Смотрит мягко, тепло, ласково. - Ты любишь играть в солдатиков?
Егор согласно кивает и, не понимая, куда он клонит, беспокойно ворочается у неё на руках, желая как можно скорее услышать главное.
- Я тоже очень любил в них играть, а потом сам своего рода стал солдатиком, в которого играют.
Девушка замирает, пытаясь осознать услышанное.
82. Алёна
Рома неожиданно исчез в последних числах августа пять лет назад. Ей тогда было всего пятнадцать лет, он - на год старше. Исчез так, словно его кто-то стёр из жизни их “семьи” и дома. Ни разговоров о нём, ни вещей, ни его самого, будто старший сын Олега ей приснился. Только вчера он вроде бы был рядом, улыбался ей, шутил и беспрестанно повторял, что всё будет хорошо, а потом Отрадная осталась одна. Единственное, что она знала по скупому объяснению сводного брата перед исчезновением это то, что он в компании своего лучшего на тот момент друга, Кира Авдеева, вляпался в некрасивую историю с полицией и запрещёнными веществами, которые служители порядка очень “удачно” в одну прекрасную летнюю ночь у них обнаружили. Вот только этот самый лучший друг, благодаря отцу, занимающему пост мэра города, привода в участок и дальнейших разборок с законом избежал, выйдя из ситуации чистеньким, а всю вину повешали на Рому. И в ту же самую минуту она впервые в жизни почувствовала ненависть. Едкую, колкую, нестерпимую. Ненависть к золотому мальчику, мэрскому сынку, поспособствовавшему тому, что у неё отняли единственного человека в мире, понимающего её, единственного, кому было на неё не плевать, единственной поддержки и защиты. Ненависть, что жила в ней все эти годы, а теперь из-за его весенних глаз затихла, уступив место совершенно другим эмоциям и чувствам. Наверное, знай Отрадная тогда, что через каких-то несколько лет будет звать его другом, защищать перед тем же Ромой, думать о нём часто и как-то абсолютно не по-дружески, то скорее всего не поверила бы. Слишком сильны были тоска, обида и пожирающее изнутри одиночество, чтобы думать головой и, самое главное, видеть грани допустимого. Те самые, за которые переступать нельзя, а они вдвоём сметали их не глядя, не щадя ни себя, ни друг друга, забываясь, оправдываясь каждый своей правдой и раз за разом сталкиваясь лбами, принципами и характерами. Мир в тот период делился исключительно на чёрное и белое, без полумер, отчего многое ускользало от внимания и глушилось эмоциями, выходящими за края.
Теперь положение дел обстояло совершенно иным образом. Они повзрослели, произошло много плохого и хорошего, а юношеский максимализм притупился об осознание отсутствия в этом мире какой-либо справедливости. Угол обзора словно расширился и, наконец, пришло понимание очевидного - Рома не мог исчезнуть сам. Да, пусть его предал Кир, но золотой мальчик его из дома не выгонял, её вопросы о сводном брате не игнорировал и не жил спокойно все эти годы, пока тот был неизвестно где.
Олег… Ведь был ещё Олег.
Девушка судорожно вздыхает, ощущая нехватку воздуха. Затылок жжёт от тяжёлого ледяного взгляда отчима, который будто чувствует в каком направлении двигаются её мысли и, конечно же, не может позволить им добраться до закономерного вывода.
Какая же ты, Отрадная, дура! Слепая идиотка!
Почему? Ну почему она не осознала этого раньше?! Почему была такой глупой и не видела очевидного?! Винила во всех бедах Авдеева, считала его единственным ответственным за Ромкину пропажу, тогда как другой виновник всё это время ни разу при ней о своём старшем сыне не вспомнил.
- Как это? - не отстаёт Егор. - Я не понимаю.
Сводный брат проводит по его голове ладонью, взъерошивая и без этого лежащие в беспорядке волосы, и деланно спокойно кивает в сторону их родителей.
- А ты об этом у нашего папы спроси. Он тебе подробнее и во всех красках расскажет.
- Папа! - братик принимается ворочаться на её руках с пущей активностью. - Ласкажи! Я тоже хочу стать солдатом, как Лома!
- Нет, малыш. Поверь мне на слово, оно тебе не надо, - Рома вроде улыбается, а ей от этой улыбки, покорёженной и беспомощной, плакать хочется. - Лучше стань, как папа, важным дядей в костюме, считающим, что весь мир пляшет под его дудку. А ещё лучше врачом или космонавтом.
- У меня есть космонавт! И лакета! Настоящие!
- Правда? Не обманываешь?
Егор просится на пол и, только оказавшись на своих двоих, уверенно хватает старшего брата за руку и нетерпеливо тянет к себе в комнату, на ходу болтая об игрушках. Мама, побледнев от злости, но не имея возможности её выразить и изменить происходящее, скрывается в спальне, хлопнув дверью, и в прихожей остаются всего два человека.
Она, Алёна, оглушённая запоздалым осознанием, и отчим, не вызывающий в ней сейчас ничего, кроме горечи, глухого гнева и обиды. Не за себя. За Рому. За шестнадцатилетнего подростка, которого собственный отец во избежание угрозы репутации и своему идеальному образу решил вычеркнуть из жизни, лишив выбора, свободы и, самое главное, какой-никакой, но семьи.
- За что ты так с ним? - выдыхает вполголоса, точно зная, что услышит.
- Я всегда поступаю так, как считаю нужным.
Девушка оборачивается, встречаясь с ним взглядом. Ещё совсем недавно она едва вырвалась из-под его влияния, едва могла дышать, стоя на расстоянии пары шагов от него, едва себя помнила, смотря ему в глаза, а теперь… Словно оборвалось что-то. И дыхания стало не хватать совершенно по-другому поводу.
- Ты… Ты себя слышишь, Олег? Ты от своего родного сына избавился, просто потому что так посчитал нужным?
- Не тебе упрекать меня в недостойном поведении, Алёна.
Её дёргает как от удара, а мужчина, будто и не считая, что сказал что-то ужасное, подходит ближе. Чертит глазами пытливо по распущенным волосам, бледному лицу, телу так, словно имеет на неё, от макушки до пальчиков ног, полное право.
- Он же тогда ребёнком был… Всего лишь ребёнком, совершившим ошибку, Олег.
И я… Я тоже ребёнком была, когда ты…
Королёв жёстко улыбается и, подняв руку, будто случайно касается её шеи. Замирает у ключицы, где любит оставлять следы своих поцелуев, иногда грубых и болезненных, иногда нежных и ласковых, иногда собственнических и властных. А потом решительно и по-хозяйски запускает пальцы в волосы, обхватывая большой ладонью затылок.
- Девочка… - понижает голос и тянет на себя, не замечая её сопротивления. - Моя, - в очередной раз нарекает приговором, как к пожизненному заключению. - Ты же ничего не знаешь, но зачем-то лезешь. Упрямая.
- Олег, прекрати! Что ты…
Девушка упирается в его грудь в попытке остановить, но силы явно неравны. Пытается отступить на шаг и снова провал. Пытается отвернуться да только пальцы другой руки уже держат за подбородок, вынуждая смотреть в ореховые глаза.
- Что и всегда. Что считаю нужным.
- Рома твой сын! - шепчет беспомощно. - Не проблема, которую нужно устранить и выкинуть из головы. Не котёнок, которого можно бросить в лесу и уехать. Не чужой человек, а сын! Сын, Олег!