— О! — воскликнул я, узнавая в его лице знакомые черты, и протянул сразу обе руки, уронив при этом прижатую левым локтем алгебру. — Воха! Привет! Когда приехал?
— Сегодня, — смутился он и, нагнувшись, поднял упавшую книгу. — Готовишься к экзаменам? В какой институт поступаешь?
— В Горный, — бодро ответил я, пропустив мимо ушей его вопрос о подготовке к экзаменам. — А ты куда собрался двинуть?
— В Университет, на факультет журналистики, — ответил он и снова смутился.
— Я думал, ты на геологический пойдешь, как дядька.
— Нет, это не мое. Участь геолога — одиночество, а мне необходимы собеседники.
— Ага! Одичал, небось, в своём Забайкалье?
— Не в этом дело. Просто… я хочу говорить с как можно большим числом людей, понимаешь? Мне надо, чтобы меня услышали.
— Ну, тогда тебе лучше всего стать эстрадным певцом! Вон — Кобзона вся страна слушает.
— Да нет, мне нужно нести в мир своё слово, а не чужие тексты… Ведь я хочу не развлекать, а вернуть людям потерянные ими критерии истины, понимаешь?..
Сморщив от умственного напряжения брови, я хмыкнул что-то весьма неопределенное, затем похлопал себя по впалому животу и сказал:
— Ладно! Пойду я. С утра одной математикой кормлюсь. Надо чего и посущественнее похавать, — и на том наша первая после разлуки встреча закончилась.
А на другой день, едва позавтракав, я позвонил в его дверь и пригласил с собой на пляж.
— Возьми учебник, позагораем, а заодно и подчитаем чего-нибудь, — предложил я, и, видя, что он колеблется, добавил: — Пойдём. Доскажешь мне своё понимание истины, а то я, признаться, вчера ничего не понял…
На этот раз я решил поехать на ВДНХ, там тоже были пруды, а главное — после метро не надо было добираться еще и автобусом, как это приходилось делать в Тропарёво или других местах, куда я ездил последнее время.
— …А ты знаешь, что этот район, где сегодня находится выставка, имел раньше в народе славу «нечистого места»? — спросил он, когда мы сбросили одежду и улеглись на теплый песок. — Останкино потому так и называется, что стоит на людских останках — здесь когда-то было кладбище, куда со всей Москвы свозили хоронить самоубийц.
— Да ну? — удивился я, следя тем временем за двумя классными девахами, которые, щебеча и смеясь, стаскивали с себя неподалеку от нас платьица и подставляли солнцу и нашим взглядам такие фигуры, от которых забудешь думать о любых самоубийцах.
Хотя, правда, на моего друга это, похоже, не распространялось.
— …Самоубийство на Руси всегда считалось смертным грехом и самоубийц хоронили или за церковной оградой, или вообще на непригодных для жизни пустырях. И если верить легендам, то здесь, в Останкино, различные колдуны и чернокнижники устраивали свои мистерии, так что это место имеет репутацию проклятого.
— И что теперь?.. Эта проклятость как-нибудь может перейти и на нас? — оторвался я от созерцания гибкой в стане блондинки с вызывающе вздернутыми грудками, которые едва прикрывала бирюзовая лента стянутого спереди в одну точку купального лифчика.
Её подруга была несколько не такая — хоть она и не отличалась в стройности от блондинки, но имела уже намного более развитую грудь и налитые ягодицы. Темные, отливающие красным деревом волосы не были острижены, как у подруги по-мальчишески, а тяжелой волной ниспадали на загорелые плечи и спину. Большущие темные глаза мерцали какой-то уже не девической тайной, и вся она, хоть и была наверняка одногодкой своей спутницы, выглядела как-то не то, чтобы взрослее её, но, во всяком случае — женственнее.