А мне вдруг сделалось грустно.
— Та ты нэначе й нэ радый? — заметила мое состояние мама. — То нэ мог дождаться, колы до бабуси пойидэм, а тэпэр скыс…
— Да нет… Я не скис… Просто мы завтра с Вовкой собирались в парк съездить…
— Ныкуда твий парк за лито нэ динэться! Там, у бабуси, сад лучче всякого парка, так шо и жалить ни за чим…
Весь вечер мы собирали в сумки свою одежду и подарки родственникам, а утром, когда наш дом еще и не думал просыпаться, к нему подошло заказанное отцом заранее такси, и я был увезен сначала на Курский вокзал, а оттуда — поездом — к бабушке на Украину, так и не успев перед этим ни съездить с Вовкой в парк, ни даже просто крикнуть ему: «До свидания!..»
…А лето тем временем продолжало стремительно раскручивать педали своего велосипеда и, словно увлекаемое тяжестью созревающих с каждым часом плодов, неостановимо катилось с раскаленной горы солнцестояния к истекающему медовыми грушами августу и уже кружащимся за ним, как дельтапланы, хороводу первых опадающих листьев. Загоревший до бронзовости Будды и раскормленный на бабусиных варениках, пампушках да падающих прямо под ноги фруктах, я с первобытной радостью отдался окружившей меня свободе, целыми днями пропадая со здешней пацанвой на ставках, как здесь зовут пруды, или, шныряя по колхозному саду (где, рискуя получить в одно место хороший заряд соли, мы воровали яблоки, которые по своим никчемным качествам и в сравнение не шли с тем солнечно-сочным, расфасованным в золотую кожуру яблочных сфер, янтарным чудом, что висело, перезревая, у каждого из нас в собственном саду, и на что уже давно не обращалось такого жадного внимания, как в первые дни лета).
Первое время, ещё будучи во власти Вовкиного воздействия, я рассказывал моим украинским приятелям об удивительных джунглях под ногами, о махаонах и оленях, а они в свою очередь учили меня уже подзабытому за год московской жизни искусству собирать и давить колорадского жука, выливать из нор сусликов, ловить в ставке раков, подманивая их на оторванную лягушачью лапку. Мы бродили босыми ногами по чревоугодно плямкающему болотцу в поисках ужей и изумрудных лягушек и, подкравшись, стреляли в них из рогатки блестящими подшипниковыми шариками, которые добывали на шахтном дворе из ржавеющих под открытым небом угольных комбайнов и других механизмов.
Я два раза порезал себе за этот месяц ногу стеклом, один раз упал с вишни, пару раз подрался с чужими пацанами и не прочитал ни одной книжки. Я почти совсем забыл о моем московском друге Вовке Иванове, а когда мы через месяц возвратились домой и я спросил о нем у кого-то из дворовых мальчишек, то оказалось, что два дня назад он уехал в Забайкалье к своему дядьке, у которого он жил, приезжая к матери в Москву только на летние каникулы.
И я почувствовал, как в душе моей отчетливо шевельнулось еще непонятное мне чувство утраты…
Глава пятая
ПЕРВЫЕ СТРАННОСТИ
…А потом мы стали встречаться с ним каждое лето. Иногда, правда, я почти тут же уезжал к бабушке на Украину и нам почти не удавалось пообщаться, но бывало, что отпуск отцу давали только зимой, и тогда мы никуда не ехали, а были все лето в городе. Я тащил Вовку на Москву-реку и пытался приобщить его к рыбной ловле, но он содрогался не только при виде бьющейся на крючке рыбешки, но и при созерцании нанизываемого мной на крючок извивающегося червяка.
— Он же живой! — шептал он и на глаза выкатывались такие искренние слёзы, будто это не бесчувственному червяку, а ему лично впивалось под ребра зазубренное острие рыболовного крючка.
Наши встречи прекратились в конце восьмого класса, когда у него неожиданно умерла еще в общем-то молодая мать. Помню, я сидел в тот день в Анькиной комнате, где у нас хранились книги, и делал уроки — нам было задано домашнее сочинение на тему «Народ и родина в поэме Н. В. Гоголя „Мёртвые души“», и я как раз передирал из учебника фразу о том, как «неограниченная власть над крестьянами коробочек и плюшкиных калечит живую душу народа, обрекая его на невежество и нищету…»
Хлопнула входная дверь и в квартире послышался голос возвратившегося с работы отца.
— А что это там народ толпится возле первого подъезда? — крикнул он, пуская воду в ванной. — Умер кто-то?
— Мария, Иванова… Ты йийи хорошо знав?
— Да встречал иногда во дворе…
— Мальчик остався, Колин ровэснык. Правда, вин дэсь у Сибири живэ, у дядькы, а сюды тикы на каникулы прыйизжае.