Олеся не понимала. Глупость какая-то. Спасти? Алёшку?
– Как я тебя познакомлю, он же в детдоме, – отмахнулась она, не желая продолжать разговор.
– Ты наверняка знаешь где, – Галина заискивающе придвинулась, – Давай ему денег дадим, чтоб он в кино сходил. Пропадает же человек без искусства. Давай, Олесь, а?
– Может, ещё и из детдома его заберёшь? Ему там плохо, он говорил, – бурный интерес Самохиной всё меньше Олесе нравился. Галька нарушала ту идиллию, что она создала у себя в голове: Алёшка должен ждать Олесю, а не какую-то другую девчонку.
– А ты голова, Олеська, надо подумать! – Самохина будто спятила, – Может быть, семью бездетную ему найдём? А как его зовут, говоришь?
– Алёша. Ему тринадцать лет, Галь, кому он нужен? – Олеся вспомнила вдруг о папе. До вчерашнего дня отец никогда не опускался до босяцкой ругани, это больше по маминой части, а вчера даже идиоткой обозвал. И врезал. И всё из-за несчастного детдомовца, – А и давай к нему сходим, Галь, – решилась она. Пусть отец не думает, что наорал, а она притихла. Ещё покажет им всем кузькину мать, – Пойдём. Денег ему дадим… и семью найдём!
– Отлично! – Галина даже в ладоши захлопала от радости. Странная.
– Давай в субботу, – предложила Олеся.
– Давай.
Но в субботу у Олеськи поднялась температура. Начался сезон простуд.
Две недели она не ходила в школу, а с Галиной созванивалась по телефону. Об Алёше та не напоминала. Видимо, переключилась на спасение кого-то другого.
***
Накануне Нового года в школе устраивали дискотеку. Поставили в актовом зале искусственную ёлку, нарядили её игрушками. Галина Самохина с головой погрузилась в подготовку торжественной программы, а Олеська откровенно скучала: общественная жизнь класса не увлекала её от слова совсем.
Перед мероприятием Олеся задержалась после занятий с Галиной и ещё парочкой активисток. Типа помочь подготовиться. Осели в кабинете химии, который находился как раз напротив актового зала. Олеся быстро вырезала из блестящей бумаги несколько замысловатых снежинок и уже минут пять сидела за партой без дела. Накатила хандра. Девчонки были заняты обсуждением концепции праздника, и на скучающую Синицкую внимания не обращали. Галина окопалась в лаборантской.
Да уж. Новый, блин, год. А настроение где? В чём прикол-то? В мандаринах и конфетах? В снежинках на стёклах? Детский сад.
Всё чаще Олеся вспоминала их весёлые выходки с Маргариткой и Нинель, и то, как напились они на прошлый Новый год вонючей бормотухи. Родители чудом пьяную Олеську не спалили. Помогло то, что перед возвращением домой её десять раз стошнило.
Заяц ещё и покурить «Беломор» предложила, но Олеська даже одной затяжки сделать не смогла. Дым першил горло, резал глаза и вызывал в груди спазмы.
Весело было. Неправильно, смело, но очень весело. Нинель тогда с незнакомым пацаном пришла, тот принёс самодельный салют, и они чуть чей-то гараж не подорвали. Как раз в частном секторе, за Крапивинским.
И никто там к ним не приставал! Никаких прохожих, ни одного занудного взрослого, лишь огненные искры посреди темноты, заметённая снегом бутылка из-под шмурдяка, сальные анекдоты и громкий ржач – романтика, короче.
А теперь не с кем в опасное место ходить: немецкой овчарки нет, разбитных подружек папа ликвидировал, а Галька – ссыкуха. Придумала дело с изнасилованием, а доказательств никаких.
Скучала Олеська по своим Королько и Заяц. Ох как скучала! Плохое забылось, а хорошее помнилось. Интересно, куда делась Нинель?
А и пошла она, Нинель эта! Дрянь неблагодарная.
– Галь, – позвала она подругу, надувающую воздушные шары в лаборантской, – А, Галь? Хватит их дуть, не день рожденья! Всё равно их все полопают!
– Это для конкурсов, – заявила та, неохотно отрываясь от своего занятия, – Без конкурсов невесело будет.
– Детский сад, – буркнула Олеська, – Свет выключим, будем танцевать – чем не весело-то? Темнота – друг молодёжи, а не воздушные шары.
– С шарами интереснее, – отозвалась Галина, вытирая пот со лба и снова принимаясь за дело.
– Давай, может, вина купим? – робко предложила Олеська, – Чтоб ещё интереснее.
– Я не пью и не курю. Я спортсменка, – отрезала Самохина.
Тоска!
Олеська резко развернулась и вышла из класса вон, проклиная свою правильную жизнь и скучную подружку. В широких школьных коридорах после занятий было пусто, и звук её сердито цокающих каблучков разносился по школе, усиливая ощущение одиночества. Со стендов на девушку строго смотрели классики: поэты и прозаики, такие же скучные и предсказуемые, как и спортсменка Галина Самохина. Кучерявый Пушкин со смешными бакенбардами, малохольный Есенин с подёрнутой поволокой взглядом…