Биллиардный зал был просторным и гулким. Раздались приглушённые стоны, и Олеська замерла на входе. От открывшейся картины её покоробило: тот, кого называли Зюзей, увлечённо пёр бесстыдно разложенную на биллиардом столе Нинель, а другой, видимо Бык, яростно мастурбировал, трогая ту за сиську. Нинель корчилась и сладко стонала. Олеська забыла, куда шла.
Что делать? От полных сладострастия стонов Нинель внизу живота стало тяжело и горячо. Она сейчас обоссытся прямо здесь, если не решится пройти!
Олеся набрала побольше воздуха в лёгкие и шмыгнула мимо совокупляющихся в узкий коридорчик.
Роскошество сортира выражалось в его максимальной убитости. Дверь держалась на соплях, а унитаз был замызган чем-то коричневым, как будто его обосрали. Олеська заткнула нос и принялась искать туалетную бумагу. Нашла, вытерла ободок, села.
Стоны в биллиардной сделались ещё громче. Олеся почувствовала, что возбуждается и заткнула уши. Она сделала свои дела и вышла из кабинки, тут же вскрикнув от прекрасной неожиданности: с той стороны двери её поджидал Игорь собственной персоной.
– Хорошая, – просто сказал он и потянулся к пуговицам её рубашки, – Иди сюда! – он расстегнул её одежду и проник горячей ладонью под лифчик. Олеськино тело задрожало от его прикосновений, соски затвердели, а без того пьяная голова закружилась, – Игорь вытащил свою руку из лифчика и привлёк размякшую Олеську к себе, жадно впиваясь властным ртом в её полуоткрытые губы. Внизу живота всё сжалось от предвкушения чего-то прекрасного.
Всё происходило так быстро, что она не успевала думать.
Его вкусный язык нагло проник в её рот, и коленки предательски согнулись. Игорь не дал ей упасть и забрался пальцами под пояс джинсов, ловко расстегнул ремень. Его крепкая, горячая, как раскалённая сковорода, ладонь до боли сжала её ягодицу. Олеся почувствовала, что лоно стало влажным и податливым. Хотелось большего.
– Олесь! – крикнул откуда-то Хоботов, и Игорь оттолкнул готовую на всё Олеську от себя.
– Иди, запакуйся, – шепнул он, съедая её глазами. От возбуждения его зрачки заполнили собой всю радужку, – Позвони мне завтра, – он еле успел запихнуть её обратно в кабинку, – Сейчас выйдет твоя красавица, – услышала она по ту сторону, пытаясь успокоить сбившееся с ритма сердце, – Повезло тебе, парень, такую красотку имеешь.
Имеет? Он думает, что они с Хоботовым того?
Она быстро привела себя в порядок и вышла, избегая смотреть Генке в глаза. Виноватой она себя не чувствовала, нет. Но… то, что произошло было как-то неправильно по отношению к нему. Вроде измены.
– Завтра приступаю к работе, – заявил Хоботов.
Воодушевлённый принятым решением он схватил ни живую ни мёртвую Олесю и потащил за собой через блядскую биллиардную. Там до сих пор нещадно драли несчастную Нинель: Бык давал ей в рот, а Зюзя пристроился сзади. Олеся снова зажмурилась. Ужаснее всего, что от увиденного, её тело распалилось.
Видимо, Хоботов тоже возбудился, потому что проехал всего несколько метров до поворота и накинулся на Олеську с такой жадностью, что девчонка перепугалась. Он откинул её кресло и принялся стягивать с неё джинсы, но никак не мог с ними справится, потому что мешал ремень. Всё было неловко, поспешно, глупо.
– Не надо, нет! – с перепуга прижатая спиной к сиденью Олеська с силой оттолкнула Хоботова от себя, но тот не слушался. Он уже расстегнул её ремень, ширинку и неаккуратно стаскивал злосчастные штаны с её покрывшимися гусиной кожей бёдер, – Не надо! Не надо!
Генкины руки скользнули под резинку её трусиков, а пальцы раздвинули предательски влажную плоть, подло заползая внутрь. Больно не было, но и приятно почему-то не было тоже. Не таких прикосновений она ждала, не тех пальцев!
– Не-ет! – заорала Олеська, отпихивая Хоботова от себя и принимаясь так яростно драться, что возбуждённый парень, наконец, пришёл в себя.
– Почему нет-то? – он неохотно отодвинулся от неё, часто и тяжело дыша, – Ты вся мокрая. Больно не будет, – и посмотрел на неё хмуро, зло, обиженно, – Не готова?
– Не готова, – всхлипнула Олеська, начиная плакать. Как объяснить-то ему? Что сказать? – Я не хочу ТАК.
– А КАК? Как, блять? – Хоботов рухнул на своё сиденье, психуя и матерясь, – Как ты хочешь? В постели не хочешь, в машине не хочешь! Может, в кустах тебя выебать? Или… в сортире?!