Олеське было на брата Костяна плевать. А Горе? Горе кого, кроме неё, ебёт?
– А Горе? – не сдержалась она, – Горе тоже с ними?
– Не, Горе не такой, – У Олеськи немного отлегло, – Конечно, он с ними, чё, как дура?! – заржала Королько похабно, наслаждаясь Олеськиным замешательством, – Думаешь, он тебе верность хранит? Ахаха! Очень смешно.
– Рот закрой! – выкрикнула Олеська, хлопнув кулаком по столу. Королько перестала смеяться и посмотрела на неё с удивлением.
– Ты чё? – спросила она тихо, – Ты его реально… любишь? – в её бесцветных глазах появилось что-то, вроде сочувствия.
– Я не знаю, – Олеся всхлипнула и выпила самогон залпом. Закашлялась.
– Походу ты ещё большая дура, чем я, – Нинель не смеялась, – Им всё равно кого драть, Олесь. Они же баб за людей не считают. Ты просто его новая дырка. Ты в «ресторане» была?
– В каком ресторане? – Олеся чуть пришла в себя, – Я во многих ресторанах бываю.
– Видно, не была, овца наивная. У Костяна есть своё заведение, так там такое блядство, что ты охуеешь. Меня же туда звали, золотые горы обещали, пиздели, что буду дорогих гостей обслуживать. Всего-то нужно раздеться и в одном переднике по заведению рассекать, – Королько грустно усмехнулась, – Только я туда по конкурсу не прошла, сказали надо потренироваться. Прямо здесь и откупорили меня все четверо по кругу, а потом уму-разуму научили. Оказывается, там не ресторан, а публичный дом. Может, когда-нибудь и перееду туда, но пока здесь прижилась.
– Нина, но как же так?! Разве тебе ЭТО нравится? – Олеся почувствовала, что опьянела.
– Что ЭТО? Я то же самое делаю, что и ты. Ты ещё не поняла ничё? – Королько хмыкнула, – Ты с ним одним спишь только потому, что пока ему не надоела. Повезёт, если он тебя кому-то стоящему передаст. Ты красивая. Может, и выйдет у тебя сливки собрать, – она замолчала, – Только рот на замке держи. Открывай только для того, чтоб его член обработать, – она хихикнула, – Если налажаешь, тебя прямо здесь пустят по рукам, ещё и отпиздят до синяков, они это любят.
– Нин, чё ты такое говоришь? Скажи, что врёшь мне, потому что… завидуешь! – Олеся не хотела верить, – Игорь моего папу уважает, и он… не обижал меня никогда, – она снова всхлипнула. Рассказ Нинель слишком походил на правду, – В СССР не бывает публичных домов!
– Олесь, – Нинка прыснула, – Страной правят криминальные группировки, а не КПСС, хотя партийные иной раз хуже бандитов, у папы спроси, он у тебя вроде не дурак. Мой тебе совет: ищи себе подходящего покровителя, желательно старичка, они к красивым девочкам хорошо относятся. Горе красавчик, а у таких сердца нет. Если кто-то стоящий попросит «твоей руки» он с удовольствием тебя отдаст во имя мира. Это твой шанс на счастливую жизнь. Только так ты сможешь остаться чистой.
– Я не верю, это же какое-то рабство. Я не вещь, – Олеська потянулась за бутылкой, – Я девушка, я человек. У меня папа…
– Попроси его сводить тебя в «Любашу», – Королько снисходительно улыбнулась. За окном радостно взвизгнул Адольф, – Припёрлись, суки. Кончилась лафа. – она схватила бутылку и молча метнулась на выход.
На некоторое время Олеся осталась одна, оглушённая, взволнованная, перепуганная, а потом послышались мужские голоса. По их тону Олеся поняла, что всё пошло не по плану. Случилось что-то плохое.
– Королева, где ты, тупая кляча?! – заорал Костян грубо, – Тащи бухло в кабинет. Отъебись, Бык, тупая ты псина, я тебе чё сказал? На стрёме стоять? А ты… скотина, – раздался звук оплеухи. Кто-то за стеной болезненно охнул, – Суки тупые!
Дверь в кабинет распахнулась. На пороге стоял Костян в окровавленной рубахе. Он уставился на Олеськины сиськи с самым понятным желанием. Девчонка сглотнула и съёжилась под его мрачным взглядом. Игоря с Костяном не было.
– Пошла отсюда. Домой вали, тупая кукла, – Костян неохотно оторвал свой взгляд от её груди и зло облизнулся, – Сука! – Олеська вскочила и юркнула мимо Костяна, стараясь не смотреть ему в глаза. Тяжёлая мужская ладонь легла ей на задницу, сжимая ягодицу до боли, – Выебать бы тебя, сладкая, да не до этого сейчас или… выебать? Как думаешь? – он развернул её к себе и вцепился в её подбородок, заставляя поднять голову, на Олесю пахнуло запахом недельного перегара. От ужаса коленки задрожали, – Горе не соврал, чистенькая, аж трясёт тебя всю, маленькую… – он плотоядно осклабился и… лизнул Олеськин нос своим мерзким языком. От отвращения её ещё больше затрясло, и она начала вырываться.