– Тачка Константина Геннадьевича, – ответил Генка кратко, избегая смотреть ей в глаза.
Олеся поникла: Генка на неё обижается, не хочет общаться. Она молча открыла дверцу, села на переднее сидение и уставилась в окно. Генка садиться в авто не спешил, он скрылся под капотом в одному ему понятных хлопотах.
Зима. Олеся не заметила, когда она наступила. Когда выпал снег? Когда пейзаж за окном поменялся? Ещё вчера было лето, совсем недавно – школа, а теперь ни школы, ни лета, ни влюблённого в неё рыжего мальчика, только унылая взрослая жизнь и необходимость принимать решение.
Припорошенные снежком пушистые ёлки у парадного фасада атаковала стайка юрких синичек, птички прыгали с ветки на ветку и о чём-то щебетали. Красивые. И Синицкая красивая, только полная дура.
Машина ощутимо закачалась, и задумавшаяся Олеська вздрогнула. Что такое? Всего лишь Хоботов, который устроился рядом с ней, вцепился в руль и провернул ключ в замке зажигания. Мотор ожил, и автомобиль тронулся. Гена повёз глупую Олесю в её добровольную тюрьму, в их с Белозёрским квартиру, неуютную, прокуренную, ненавистную.
В дом, где Олеся несчастна уже сейчас.
А что случится дальше? Мужчины будут делать деньги, а она останется пешкой в их жестокой игре, красивой вывеской, безмозглой куклой. Как к этому привыкнуть? Как принять?
Странно, но Хоботов вёз её в верном направлении.
– Откуда ты знаешь, где я живу? – удивилась Олеся.
– Знаю, – Хоботов опять ответил односложно, и она заёрзала от желания высказаться. Между ними столько всего накопилось, а он играет в молчанку? Так ему проще? Откреститься и забыть обо всём, что было? Ну уж нет!
– Как жизнь вообще? Как работа? – начала она издалека, всё ещё опасаясь его реакции. Если на неё наорёт ещё и Гена, она не выдержит.
– Нормально, – рука Хоботова легла на рычаг переключения передач, и Олеся увидела, что она забинтована.
– Ранение? – она еле сдержалась, чтобы не провести по бинту пальчиком.
– Кот поцарапал, – ответил Гена без тени насмешки.
– Ты завёл кота? – Олеся повернулась к Генке всем корпусом, но тот и бровью не повёл: сидел прямо, всматриваясь в дорогу и вцепившись обеими руками в рулевое колесо.
– Уличный, – Гена не сдавался.
– Надо прививку от бешенства сделать, – Олеся не сдавалась тоже.
– Само пройдёт, – отмахнулся Хоботов.
– А я беременна, – выпалила Олеся на выдохе. Машина резко затормозила, завизжали тормоза, и Олеську кинуло вперёд.
– Блять, куда прёшь, мудак? – выругался Хоботов на перебегавшего через дорогу пешехода, – Не ушиблась? – он повернулся, наконец, к Олеське, и их глаза встретились. Её с ног до головы окатило жаром, как будто она находилась возле тепловой пушки.
– Да ничего, всё нормально, – произнесла она тихо, сглатывая слюну. Хоботов отвернулся и нажал на педаль газа.
– Поздравляю, – отозвался нейтральным тоном. Ну, конечно, он знает, что Олеся выходит замуж за Игоря думает, что она беременна от своего жениха. Только вот жених ли тому виной?
– Я думаю, что это ты, – вовремя заткнуться не получилось.
– Что я? – Хоботов ничего не понял.
– Я думаю, что беременна от тебя, – Олеся снова отвернулась к окну, опасаясь, что Генка начнёт истерить. Но тот молчал. Минута, две, три… Гена молчал, – Чё молчишь?
– А чё говорить? – радостным голос Гены не был.
– Ну наори на меня, скажи, что я дура, – Олеске вдруг стало всё равно. Пусть Генка накричит на неё, пусть скажет, что не нужна, что терпеть её не может, но Гена упрямо молчал, – Гена, скажи хоть что-то… Мне плохо. Мне очень плохо, – она всхлипнула.
– Чё делать собираешься?
Обычный вопрос застал Олесю врасплох. А что она делать-то собирается? Даже в женскую консультацию не сходила, даже срок не знает. Пиздец полный.
– Не знаю. А чё мне делать?
Пусть Хоботов скажет, что ей делать. Пусть он примет решение, пусть позаботится о ней, и всё разрулит, ведь это он – мужчина.
– А я-то откуда знаю? Ты – женщина, тебе решение принимать. Скажи, чего ты сама хочешь? – Хоботов свернул в незнакомый проулок и припарковался возле здания, похожего на детский сад, – Я не жилетка, Олеся, не твоя подружка и не плюшевый медведь, которого можно потискать и выкинуть. Ты хоть понимаешь, что у меня на душе после твоей выходки? – он повернулся к Олесе, и она ужаснулась его взгляду, стальному, звериному, полному боли.
– Прости, – она вжалась в сиденье, опуская глаза.
– Ты из меня сердце вытрясла, всё, что у меня к тебе было, поломала, – голос Хоботова стал раздражённым, – Я же любил тебя, а ты, как садистка, растоптала меня…
Опять сопли жуёт? Он мужик или кто?