– Да задрал ты сопли жевать! Чё ты вечно сопли жуёшь?! – завопила Олеська яростно и вцепилась в дверную ручку, чтобы выскочить, соскочить, уйти в свою боль и несчастье, но Хоботов схватил её за ворот пальто, не давая убежать, – Отпусти, отпусти, дурак!
– Сопли жую? – взревел Гена, задыхаясь от ярости, – Сука ты, Синицкая, маленькая вредная сука! Ща трахну тебя прямо здесь и на мороз голую выкину, вот и посмотрим, кто из нас будет сопли жевать!
– Отпусти, идиот! – от ужаса Олеся разревелась и принялась беспомощно барахтаться, пытаясь вырваться из цепких лап, – Мне нельзя, я беременная, я в положении, – её отчаянно затрясло, – Отпусти, Гена, пожалуйста. Пожалуйста, Гена.
Его рука скользнула под её шапку, срывая её и наматывая на кулак волосы.
– Красивая… – бархатистый, низкий тембр Генкиного голоса странно возбуждал, заставлял подчиняться, – Захлопни дверь, на меня посмотри, – смесь ужаса и сексуального возбуждения сделали Олеську покладистой. Она покорно повернулась и утонула в его огромных, заполнивших всю радужку зрачках. Крепкие Генкины губы встретились с её солёными от слёз губами, и всё тело объял невыносимый огонь желания. Олеся хотела Хоботова, боялась и хотела. Он прервал поцелуй, и Олеськино дыхание сбилось, голова стала пустой и лёгкой, – Скажи, что хочешь меня, – приказал Гена хрипло.
– Хочу, – Олеся не врала, её всю било от желания наброситься на Генку прямо здесь.
– Громче, – Хоботов явно наслаждался её состоянием.
– Хочу. Хочу, Гена!
– В дом пойдём, здесь холодно. Вылазь.
– А?
– Я здесь живу.
Вот Хоботов, вот хитрожопый лис, заманил её в свою берлогу и не стесняется!
Олеська покорно поднялась с Генкой на второй этаж, зашла в его квартиру. В нос ударил запах сырой штукатурки и одиночества. Сексуальное желание немного притупилось, но остался страх. А вдруг Генка приведёт свою угрозу в исполнение? Трахнет и выкинет?
– Чай будешь? – кажется, ничего плохого Гена делать не собирался, и Олеся потихоньку расслабилась.
– Ну, давай, – согласилась она, оглядывая Генкино убежище. Прихожая была так себе: обшарпанные обои в мелкий цветочек, разбросанная по полу мужская обувь, какие-то ящики в углу.
– Иди в комнату, раздевайся.
Олеся стеснительно сглотнула. Раздеваться? Ага, щас. Она прошла в комнату и стащила с себя верхнюю одежду, присела на продавленный диван.
– Так себе у тебя тут, – объявила хлопотавшему по хозяйству Гене, – Неуютно.
– Зато сам себе хозяин, – он поставил на стол стакан с чаем, достал вазочку с конфетами. Дамский, угодник, блин, в этом весь Генка, даже суровая преступная жизнь его не поменяла.
– Это да.
Хоботов уселся рядом, и оба замолчали.
– Я мог бы предложить тебе сбежать, но боюсь, что это не поможет, Олесь, – заявил Генка, наконец, – Ты чай-то пей, а то остынет.
– Не хочу я никакого чая! – по щекам Олеськи потекли слёзы, – И домой я не хочу. Игорь… он грубый, он… – она окончательно расстроилась и разревелась, – Я его боюсь, Гена.
– Иди сюда, не реви, – Генка притянул её к себе, прижимая к груди и зарываясь носом в волосы, – Как же ты вкусно пахнешь, Олеська, я так по тебе скучаю… – его губы скользнули по её виску, прижались к векам, вытирая слёзы.
Олеся сама его поцеловала. Повалила на диван, забираясь сверху. Раздевала и целовала, наслаждаясь каждым миллиметром его кожи. Целовала мускулистую грудь, ключицы, широкие мужественные плечи, забинтованную кисть, проработанный пресс и неожиданно тёмную для рыжего полоску волос на его упругом животе. Её губы без устали исследовали его тело, и ей хотелось целовать его ещё и ещё, хотелось, чтоб он стонал от удовольствия и просил не останавливаться.
Она решилась на самую интимную ласку без тени сомнений. Всё казалось настолько естественным и логичным, что Олесе не было за себя стыдно.
Генка. Её Генка. Только её и ничей больше. Пусть запомнит её такой, нежной и бесстыдной. Пусть никогда её не забывает. Олеся не позволит Гене себя разлюбить, не позволит себя бросить.
Ей хотелось отдать хотя бы малую часть того, что она у него отобрала, компенсировать все убытки, поблагодарить за бесконечное терпение. От запаха его возбуждения её тело стало отзывчивым на прикосновения, а лоно наполнилось влагой.
Почему она так долго его мурыжила? Почему не разрешала делать с собой всё, чего ему хотелось? Почему не отдалась первому? Дура, полная дура!
– Остановись, я сейчас не сдержусь, – он мягко её от себя отстранил и принялся торопливо раздевать – на разгорячённой Олеське всё еще была целая куча одежды, – Не бойся, я буду нежным.