– Ты чё ржёшь? – Костян оторопел, отступая и глядя на неё, как на дуру.
– Насиловать будете? – кажется, Олеська совсем повредилась головой, – А и насилуйте. Только знайте, я это не по любви, а потому что вы сильнее. Даже раздеться сама могу, чтобы вы не утруждались. Насилуйте на здоровье, – она принялась стаскивать с себя шубу, потом джемпер, осталась в одном лифчике.
– Ты чё со мной играть вздумала? Думаешь, я баб только силой беру? – в его глазах Олеся заметила что-то похожее на злой азарт.
– Да, я думаю, что они ложатся с вами только, потому что боятся, – Олеська вскинула подбородок и расстегнула брюки, подумала и щёлкнула застёжкой лифчика, бросила его к ногам Костяна.
Костян низко и хрипло заржал, мазнул по её обнажённому телу равнодушным взглядом.
– Есть пойдём, актриса, – произнёс с ухмылкой, развернулся и ушёл на кухню.
Блять. Олесе снова пришла в себя и почувствовала, что краснеет. Ей стало стыдно. Она быстро собрала с пола одежду, принялась торопливо одеваться, пока Туша не увидела. Дура, полная дура. Она робко зашла на кухню и обнаружила, что хозяин там один. Его служанка куда-то делась.
– Садись сюда, – Костян указал ей на стул напротив, – Вечером готовой будь. Побольше красок на рожу и чё-нибудь легкомысленное надень. Будет дело, – он положил на стол крупную купюру, – Купишь, чё надо: капрон, бусики, хуйню всякую бабскую. Чем больше украшений, тем лучше. Глеб отвезёт, куда скажешь. Выглядеть должна так, чтоб у фраеров хуй вставал, поняла?
– Вставал? – Олеся испуганно сглотнула.
– Чё зассала, ты ж смелая, под любого, кто сильнее, лечь готовая? – Костян отправил в рот огромный ломоть хлеба, поднял ложку, чтобы зачерпнуть наваристый борщ.
– Но я… – от страха перед её глазами побежали волны.
– Не ссы. Деловой ужин. Приличные люди будут, со мной должна быть приличная баба. Ебать тебя не будут.
– Но… у меня траур.
– Какой траур? Не смеши. Там не будет журналистов, только свои.
– А много краски зачем? – Олеся задержала дыхание, – И украшений? Это же… вульгарно.
– Дань моде, – отрезал Костян, – Жри борщ, и больше мне свои сиськи не показывай. Я могу не сдержаться и до вечера с тебя не слезть, а у меня регламент, – Костян довольно усмехнулся, – Блять, как подумаю, что я теперь приличный человек, сразу бычить начинает. Охуенно. Может, даже начну театр посещать, – он снова заржал и отправил ложку в рот.
Олеся уставилась на свою тарелку с удивлением.
– А кто мне борщ в тарелку налил, Константин Геннадьевич?
– А тебя ебёт? Жри.
Олеся посмотрела на Костяна другими глазами. Перед ней сидел человек, просто человек, чем-то похожий на папу: гордый собой, величественный, уверенный в своих словах и силах… Да, грубоватый, да, матершинник, но человек. Этот новый образ Костяна не вязался с тем бесчеловечным уголовником, который совсем недавно нажал на спусковой крючок и убил её Гену.
Костян даже ей борща в тарелку налил. Он, кто ж ещё? Ей, Олесе, бабе, кукле…
Сбитая с толку она взяла со стола ложку и покорно зачерпнула густой ароматной жижи.
– Сметаны положи, так вкуснее, – посоветовал хозяин.
Олеся поперхнулась и закашлялась.
Костян молча доехал свой борщ, встал из-за стола, швырнул грязную тарелку в раковину.
– Посуду не мой, береги руки, – приказал Олеське, – Туша на процедурах, вечером приберётся… У тебя очень красивая грудь, Олеся, – последнюю фразу он произнёс ТАК, что по Олеськиным ногам поползли мурашки. Олеся? Костян назвал её Олесей, просто Олесей! И ей впервые не было страшно, – В восемь будь готова, – Костян вышел.
Через несколько минут хлопнула входная дверь. Даже чая не выпил. Странный.
Олеся почувствовала, что улыбается.
– Блять-блять-блять! – завопила она и стирая с лица глуповатую улыбку, – Ненавижу! Нет!
Но внутри неё было подозрительно спокойно. Костян как-то изменился, и это… очень Олесе не нравилось.
***
Деловой ужин должен был состояться в ресторане «Любаша». Костян сдержал своё слово и пригласил туда все партийные сливки.
С того времени как Олеся была здесь последний раз «Любаша» сильно изменилась: теперь ресторан был огорожен высокой кованой изгородью, фасад обновлён и даже пушистые ёлочки вдоль дорожки заметно выросли. Всё было украшено гирляндами, хотя Новый год остался далеко позади.
Броско одетая Олеся зашла в зал, освещённый многочисленными бра, под ручку с новым, помолодевшим и пижонистым, Костяном. Оба выглядели неприлично живыми, и ей стало неудобно. Траур был бы уместнее.