Глупая кукла, нежный «оленёнок», брюхатая, с глазами на мокром месте, она не могла конкурировать с вкусной, дерзкой, беспринципной тёлкой.
В тот день Костян почему-то решил поужинать дома.
– Константин Геннадьевич просит вас к нему присоединиться, – объявила Туша официально. Интересно, вылечила она свой триппер? Прям прописалась тут, у них.
У них? Олеся грустно усмехнулась. Нет никаких «их». Это дом Костяна, а она здесь никто, приживалка, временная игрушка.
– Скажи, что я сейчас буду, только переоденусь, – Олеся вздохнула. Что ни надень, она всё равно толстая, как бочонок.
– Константин Геннадьевич попросил, чтоб вы быстро пришли, – Туша глупо улыбнулась, – Он ждать не любит.
– Он точно «попросил»? Скорее уж «приказал», – взбеленилась Олеся. Туша глуповато заморгала, – Сейчас иду.
К столу Олеся подошла, уже будучи на взводе. Хозяин мирно поглощал рассольник, плюя на этикет и облокотившись на столешницу как невоспитанный мужлан. Такой точно никого не просит.
– Чё такая бешеная? – недовольно буркнул он, вглядываясь в Олеськино лицо, – Спала плохо? Садись, жри. Туша, налей Олесе Сергеевне рассольника.
– Я не голодна, – тихо ответила Олеся, но Костян её ответ проигнорировал.
– Папку твоего разжаловали, – сообщил он с улыбкой и положил в рот пару кусков тонко порезанного сала.
– Как? – Олеся ужаснулась.
– Так. Охуел в конец, стал права качать. Выперли его с руководящей должности, – казалось, Олеськино смятение Костяна забавляет.
– Но… а что же теперь…
– Хуй его знает. Я его в больницу определил, с инфарктом, – Костян налил себе в рюмку водки и хлопнул её одним глотком.
– Инфаркт? Опять? – Олеся задрожала. Папу разжаловали? А как же мама? Как Сонька?
– Пусть подлечится. Хотя… если честно, он мне надоел: вечно пьяный, на шею кидается, лобызается как баба. Синицкий мне больше не нужен, – сказал как отрезал.
Внутри Олеси похолодело. А она? Она тоже надоела?
– А я? – смолчать не получилось, – Я тоже вам надоела?
Костян внимательно на неё посмотрел.
– Родишь, а там посмотрим, на чё сгодишься, – ответил он равнодушно.
Олеська взбесилась.
– Бабу другую нашёл? – заорала она так, что прислуживающая им вышколенная Туша испуганно вздрогнула и поспешно выбежала вон, чтобы не становиться свидетелем их ссоры, – Сладко тебе с ней, да? Ебёшь её… рачком?! – Олеську понесло, и она треснула кулачком об стол, отчего рука Костяна подпрыгнула, и он пронёс ложку мимо рта, проливая рассольник на брюки.
– Ах ты, сука! – Костян вскочил и одним движением припечатал взбешённую Олеську спиной к стене, вцепился пальцами в её подбородок, – Я тебе ща рожу разукрашу. Забыла, кто ты есть, тупая шалава? Охуела, Синица?
– Ну и разукрась! Разукрась! – выкрикнула Олеська, задыхаясь от злости и ревности, – Она-то красивая, без живота, даёт, небось, по-всякому. Да чтоб ты хуй стесал об эту свою блядищу! Чтоб никогда и ни на кого твой хуй не встал! Чтоб…
Костян громко и весело заржал, а Олеська поперхнулась своей ненавистью и закашлялась.
– Чё, втюрилась в меня, сладкая? – спросил он сквозь смех, наслаждаясь её беспомощностью.
– Не дождёшься! – яростно выплюнула она, всхлипывая.
– Втюрилась, – Костян провёл по её губам пальцем, склонился над ней низко-низко, стал подозрительно серьёзным, – Это ты зря, сладкая, – он поцеловал её в висок, скользнул губами по щеке, слегка прикоснулся губами к её задрожавшим от его прикосновений губам, – Тот, кто теряет голову, всегда проигрывает, – шепнул, обжигая дыханием, – Запомни это. – Он резко её отпустил, а Олеся покачнулась. – Садись поешь, ты плохо выглядишь. Я не прихожу к тебе, потому что тебе скоро рожать… И брось ревновать. Любовь не для таких, как мы.
– Не для таких, как ты, – поправила его Олеся, – А я… нормальная, – она присела на краешек стула, стараясь унять бешено стучавшее сердце.
– Очень смешно, – Костян беззлобно улыбнулся, – Помнишь, ты говорила, что я баб только силой беру? Ну и как? Брал я тебя хоть раз силой? Сама давала, и ещё не раз дашь. Мне понравилось с тобой играть, мне ОЧЕНЬ с тобой понравилось, Олеся. Ты такая глупенькая, такая слабенькая на передок…
– А мне не понравилось, – фыркнула Олеся, задетая его оскорблениями, – Вы, Константин Геннадьевич, всегда быстро заканчиваете, а я настроиться не успеваю.
Костян треснул ладонью по столу, отчего тарелки подпрыгнули, Олеськин рассольник разлился и потёк ей на подол.
– Мало тебе меня, сладкая сучка? А вот возьму и пацанов приглашу, они тебя так отымеют, что ходить не сможешь, – в стальных глазах Костяна вспыхнул огонёк азарта.
– Не отдадите, – Олеся взяла ложку и зачерпнула ею суп.