Глаза Смольчича злорадно заблестели, и я догадываюсь, что он мне готовит.
В некотором возбуждении иду я в школу, чувствуя, что меня ожидает решительная битва, и призываю на помощь всю педагогическую мудрость. Ах, что эта мудрость со своими мертвыми правилами, рассчитанными на массу, когда всякий из этих ребят — особый живой мир!
Вхожу, и первый мой взгляд падает на Смольчича. Он стоит перед доскою, притворяясь, что вытирает ее, но я знаю, что стал он туда с тою целью, чтобы я его лучше видела. Боже, в каком он виде! Весь в грязи, словно он валялся в ней, а уж лицо-то! Его он вымазал чем-то черным, вероятно сажею, и глядит на меня дерзко, вызывающе. — Рубашка на нем расстегнута, — очевидно, он оторвал пуговицы, что я ему пришила.
— Премудрая педагогия, выручай! думаю я и спокойно молюсь с детьми, потом сажусь к столу.
— Я вам сказала, что буду осматривать всякого ученика, чист ли он, говорю я совершенно серьезным голосом, но сначала мне нужно кое-что написать. Пока же один из вас займется осмотром вместо меня, и кого найдет грязным, того поставит в угол. Потом я приду. Но кто же будет осматривать — кто из вас самый опрятный? Некоторое время молчу, словно ищу, на ком остановиться, потом продолжаю: Смотрите-ка, Смольчич сегодня позаботился, чтобы доска тоже была чистою, поди-ка сюда...
Оглядываюсь на него. Рука его осталась на доске, и весь он словно застыл от изумления. И самой мне был он смешон со своим испачканным лицом, исчезнувшими глазами и губами. Вероятно, я невольно улыбнулась, а дети, всегда склонные к преувеличенному подражанию действиям учителя, разразились громким неудержимым смехом. Тот малыш, который утром сделал замечание Смольчичу, прыгал на месте, восклицая: Самый грязный из всех!
Делаю вид, что сейчас только его увидела! Побледнел он, позеленел, а потом, как стрела, кинулся на веселого малыша, схватил его за оба уха и — но тут уже и я вскакиваю.
Должна признаться, что не так-то легко было оторвать Смольчича от его добычи, и мне пришлось пустить в ход всю мою силу. С трудом отрываю я его руки от его жертвы, тогда он в ярости хочет меня укусить. Поднимаю его руки кверху, он дерется ногами, весь кипя злостью. Кое-как валю его на скамейку; теперь он ничего не в состоянии делать, только повернул ко мне лицо, искаженное яростью, а глаза его впились в меня с сильнейшею злобою.
Гляжу на него долго, ни слова не говоря; словно какая-нибудь укротительница зверей и ее лев, мы боремся друг с другом, чья возьмет. Наконец, он потупил взор. Я почувствовала, что он сдается, дрожит, что он покорён, и отпускаю его, а он начинает громко и судорожно плакать.
Мне кажется, что я слышу крик души, сломленной впервые.
— Должна ли я была, имела ли я право? спрашиваю себя.
Нагибаюсь к нему, беру его за руку и веду на место, а он идет, безвольный и словно надломленный, куда я его веду, и все его туловище трепещет и вздрагивает от плача.
Осмотр окончился довольно счастливо, я имела случай даже похвалить кое-кого из учеников; вообще, они на этот раз умылись, как следует. Урок начался серьезно, тихо, словно еще под впечатлением произошедшего случая. Смольчич сидит молчаливый, бесчувственный и тупо глядит перед собою. Когда я его спрашиваю, он встает, отвечает, но так угнетен и подавлен, что мне становится его жаль.
Собираемся уходить по домам.
— Смольчич, говорю я, если у тебя есть время, отнеси эти книги ко мне.
Он не отвечает, но почти механически встает со своего места, идет ко мне и, не глядя на меня, берет книги.
Подходим к дому. Он подает мне книги и хочет уходить, но я его останавливаю. Усаживаю его на стул, сажусь с ним рядом и спрашиваю, за что он накинулся на своего товарища, и он вспыхивает.
— А зачем он дразнился? бормочет он. Я ему покажу! заканчивает он, но уже не столь решительно и упрямо, как раньше.
— А как же он тебя дразнил? Я не знаю.
— Смеялся, когда вы сказали, что — что...
— Что ты будешь отправлять в угол самых грязных. Да?
— Да.
— Вот видишь, он уже заранее смеялся тому, как эти замазульки будут стоять в углу.
— Нет, живо прервал он меня. Он смеялся тому, что я сам замазан.
— Вот видишь! а я-то думала, что ты умный мальчик и можешь, если захочешь, быть чист и опрятен, и что ты будешь смотреть за другими. А что ты делал, что так выпачкался? Ну, говори же! Не правда ли, тебе хотелось меня рассердить?
Смольчич опустил голову, а я продолжала:
— Знаешь, ведь я тебе уже говорила, что я тоже неохотно иду в школу, но должна ходить, как и ты.
— Вам-то легко!
— О нет! Особенно, если кто-нибудь из мальчиков огорчает меня, как ты. Мне это страшно неприятно, я чуть не заплакала.