Александр Олегович поворачивается медленно, очень медленно, и смотрит на меня. Вот теперь мне становится ещё страшнее. Потому что до этого я была проблемой. Свидетелем. Девочкой с телефоном. А теперь он как будто заинтересовался.
Плохо. Интерес хищника — это не комплимент, Вика. Он подходит ближе, и мужчины сами отступают — без приказа, лишь потому, что он идёт.
Я стою у открытого багажника, дрожу, как мокрая курица, и думаю: всё. Сейчас он скажет, что это не поможет, и меня всё равно запихнут внутрь. Только теперь ещё с позором.
Он останавливается напротив. Запах дыма. Ночи. Дорогого парфюма. И моего скорого конца.
— Повтори, — говорит он тихо.
Голос низкий, и у меня воздух застревает в горле.
— Я… — губы дрожат. — Я люблю вас.
Люблю. Ага. Конечно. Влюбилась в преподавателя-бандита между мусорными баками и багажником. Очень убедительно. Завтра можно писать заявление в дурку, если доживу.
Он долго смотрит на меня, затем чуть наклоняет голову.
— Любишь, значит.
— Да.
Голос жалкий. Но живой. Пока.
— И поэтому снимала меня на видео?
Я зависаю.
— На память, — вылетает из меня.
Один из мужчин давится смешком. Я сама хочу ударить себя телефоном по лбу. На память. НА ПАМЯТЬ. Вика, блин.
Тебя сейчас в багажник. Заткнись.
Александр Олегович смотрит на меня ещё секунду. Уголок его губ едва заметно дёргается.
Не улыбка. Так палач мог бы оценить удачную петлю.
— Отпустите, — говорит он.
Мужчины отпускают меня мгновенно. Я остаюсь стоять у багажника, прижимая телефон к груди, как последнюю связь с цивилизацией. Ноги дрожат так, что я чудом не сползаю на асфальт.
Багажник всё ещё открыт. Мне очень не нравится этот факт.
— Подойди, — говорит Крылов.
— Я… здесь нормально.
— Воронцова.
Одно слово. И я делаю шаг. Потому что инстинкт самосохранения решает, что послушаться опасного мужчины лучше, чем проверять его терпение рядом с открытым багажником.
Он берёт меня за запястье. Пальцы ложатся спокойно, однако я сразу понимаю: если захочет — не вырвусь. Вообще. Никак. Хоть кусайся, хоть ори, хоть признавайся в любви всей его криминальной бригаде по очереди.
— Ты ведёшь себя шумно, Виктория, — говорит он тихо.
Я смотрю на него снизу вверх и думаю: я? Я веду себя шумно? Это меня в багажник хотели засунуть, сучий ты демон в преподавательской оболочке.
Но вслух, конечно, не говорю. Я всё ещё хочу жить.
— Простите, — выдавливаю.
— За что?
За что?
За то, что существую? За то, что Мише понадобился чёртов магазин? За то, что телефон светится? За то, что вы, Александр Олегович, оказались ночным боссом амбалов, а не просто человеком, который портит студентам зачёты?
— За видео, — шепчу.
— И?
— За то, что орала.
— И?
Господи. Ему мало.
— И за то, что… — я сглатываю. — За то, что оказалась здесь.
Он молчит. Смотрит.
Пальцы на моём запястье тёплые. Это вообще неправильно. У таких людей руки должны быть ледяные. Или в крови. Или как у смерти. А у него тёплые, сильные пальцы, и это почему-то пугает ещё сильнее.
Он чуть склоняет голову, не отпуская моего запястья.
— Раз ты влюблена — значит, ты моя.
Я молча открываю рот. Сказать, что это вообще не так работает, не решаюсь. Багажник всё ещё открыт.
— Сегодня ты никого не видела, — говорит он. — Ничего не слышала. Видео не было.
Я быстро киваю.
— Да.
— Завтра после пар придёшь ко мне в кабинет.
Я перестаю кивать.
— Что?
Его пальцы чуть сильнее сжимаются на моём запястье. Не больно. Но мозг сразу говорит: не спорь, идиотка.
— В кабинет, — повторяет он. — Одна.
— А если…
— Если не придёшь, я сам за тобой зайду.
Он выдерживает короткую паузу и наклоняется ближе.
— И багажник ты уже видела.
У меня холодеет спина.
— Я приду, — говорю быстро. — Конечно. После пар. В кабинет. Одна. Да. Хорошо. То есть не хорошо, но я приду.
Он смотрит ещё пару секунд, потом отпускает, и я тут же прижимаю руку к себе, будто он оставил ожог. На коже ничего, но внутри его пальцы словно всё ещё там.
— Багажник закрыть, — говорит он.
Я вздрагиваю.
— Без неё, — добавляет он, даже не глядя на меня.
Господи. Какой заботливый.
Один из мужчин захлопывает крышку. Звук такой, что у меня чуть колени не подкашиваются. Крылов разворачивается к машине, но вдруг останавливается и смотрит на меня через плечо.
— В магазин не ходи.
— А ребята…
Зачем? Зачем я сказала “ребята”? Зачем вообще мой рот продолжает работать, если мозг уже написал заявление на увольнение?
Александр Олегович медленно поворачивает голову.