— Тебя подождать в коридоре?
— Да, — выдавливаю я.
Голос трещит, как древний диван в общаге. Тот самый, на который лучше не садиться без завещания.
— Вик, — Лера аккуратно трогает меня за руку. — Ты точно окей?
Окей? Конечно. Я ходячее воплощение дзена. Будда бы мной гордился. Особенно если бы тоже вчера стоял у открытого багажника и пытался не обоссаться от страха.
— Да, — повторяю я голосом трупа, который всё ещё пытается соблюдать приличия.
Лера смотрит на меня ещё пару секунд. Потом вздыхает и начинает складывать тетради в рюкзак.
— Ну перестань. Что он тебе скажет? Ну поругает. Ну пожурит. Не убивать же тебя собрался.
Ха. Ха-ха. Лера, солнце моё прекрасное. Ты бы очень удивилась, зная, насколько близко прошлась рядом с истиной.
— Так, всё. — Она хлопает меня по спине. — Жду за дверью. Если что — кричи.
Я чуть не смеюсь. Если что — кричи. Отличный план. Вчера я уже кричала. Закончилось признанием в любви преподавателю-бандиту. Может, сегодня попробую молчать. Для разнообразия.
Лера выходит вместе с остальными. А я остаюсь сидеть — каменная, деревянная, неживая. Студенты выходят, косятся на меня: кто сочувственно, кто с любопытством, кто вообще так, будто мысленно уже ставит свечку за упокой моей души.
Наконец аудитория пустеет. Остаёмся только мы с Александром Олеговичем. Он стоит у трибуны и неторопливо собирает бумаги в папку.
Я смотрю в свой телефон. На своё пышущее отчаянием отражение.
И меня внезапно осеняет.
Я ведь могу записать наш разговор на телефон! А потом… а потом включить эту запись ректору — и тогда бай-бай, Александр Олегович. Вас ждёт минимум увольнение, максимум — тюрьма.
Ха. Да я чёртов гений.
Я осторожно тыкаю по экрану. Включаю диктофон. Сердце колотится так громко, что запись вполне может начаться с моего предсмертного бубна.
Телефон лучше спрятать.
Я быстро опускаю его в задний карман джинсов экраном к себе. Так, чтобы микрофон не закрывался. Надеюсь. Я вообще-то не эксперт по тайным операциям. Максимум — по тому, как случайно разрушить себе жизнь за сутки.
Ну всё. Пиши, родной. Если меня сегодня всё-таки закопают, ты хотя бы оставишь миру мой последний позорный аудиофайл.
Я встаю. Колени сразу напоминают, что они против. Но я всё равно иду к нему. Страшно? Да. Но теперь у меня есть план.
— Александр Олегович… — говорю тихо и ровно, будто ничего не случилось. — Вы хотели поговорить.
Он поднимает взгляд — строгий, деловой, холодный. Передо мной снова преподаватель. Ни следа человека, который вчера стоял в тёмном проезде с сигаретой и смотрел на меня так, будто решал, сколько места я займу в багажнике.
Его взгляд медленно проходит по мне, замечая и сжатые пальцы, и дрожь, которую я пытаюсь скрыть. Затем он спрашивает:
— Как продвигается твой доклад, Виктория?
— Э-э-э… доклад? — Мой мозг зависает.
Не просто зависает — выбрасывает ошибку системы. Я ожидала всего — ультиматума, угроз, шантажа — но уж точно не ДОКЛАДА.
— Чему ты так удивлена? — его бровь слегка приподнимается. — Неужели забыла о нём?
— Нет-нет, — я быстро мотаю головой. — Помню. Просто… после вчерашней встречи я немного не в себе.
Ага. Немного… Немного не в себе — это когда перепутала аудиторию. А когда тебя чуть не засунули в багажник, это уже, по-моему, не “немного”. Это полноценный выезд психики на дачу без обратного билета.
Но Крылов молча смотрит. А диктофон в заднем кармане греет мне задницу надеждой на справедливость.
Ну давай, скажи что-нибудь. Хотя ладно, начну я.
— Когда вы вчера приказали своим людям засунуть меня в багажник, я, знаете ли, испугалась.
Ноль реакции.
Он стоит и смотрит на меня без единой эмоции. Даже не моргает, будто я не обвиняю его в похищении, а сообщаю, что в столовой закончились сырники.
— Может, скажете что-то? — не выдерживаю я.
— Что? — он приподнимает брови. — Я даже не понимаю, о чём ты говоришь, Виктория. Меньше пей алкоголь на вечеринках.
Чего? ЧЕГО-О-О? Вот же сука.
— Я не пила настолько, чтобы придумать багажник! — выпаливаю я.
Получается громче, чем надо. Я вспоминаю о Лере за дверью и торопливо зажимаю рот ладонью, хотя поздно: последнее слово уже прозвучало.
Крылов едва заметно переводит взгляд на дверь. Потом обратно на меня.
Мне становится стыдно, хотя я права: он снова поймал меня на том, что я веду себя как идиотка.
— Тише, Виктория.
Тише. Опять. Меня от этого слова уже трясти начинает.
— Не надо делать вид, что ничего не было, — говорю я уже ниже. — Я всё помню.
— М-м-м. Вот как. Расскажи мне, что ты там помнишь?