Я молчу. Потому что такой, собственно, и был.
Сначала ректору. Потом — в полицию. Затем — в программу защиты свидетелей, монастырь, тайгу или новую личность с именем Людмила и профессией “продавец пряжи”. Но ему об этом лучше не знать. Особенно про пряжу. Вдруг найдёт.
— Ты же понимаешь, что то, что ты пытаешься сделать, опасно в первую очередь для тебя, Виктория?
У меня дёргаются плечи.
Да ё-б твою… конечно понимаю!
У меня перед глазами до сих пор багажник маячит. Открытый. Чёрный. С мерзким металлическим щелчком, от которого у меня теперь, кажется, пожизненная аллергия на автомобили. А он спрашивает, понимаю ли я опасность. Нет, блин. Я думала, это у нас такая внеклассная активность по уголовному праву.
— Я не хотела, просто…
— Если бы не хотела, не включила бы запись, — перебивает он ровно, без эмоций, и наклоняется ближе.
Опасно близко. Господи, за что…
— И на что ты только надеялась? Думала, я не догадаюсь, что ты хочешь сделать?
Конечно я так думала! Как такое вообще можно заметить? Он что, экстрасенс? Сканер? Камера наружного наблюдения в человеческом костюме? Нормальные люди не догадываются о диктофоне по одному дёрганому движению руки.
— Виктория, — произносит он моё имя медленно, и мне от этого хочется вжаться в пол. — Виктория…
Я стою, набрав воды в рот. Хотя вода — это ещё мягко сказано. Скорее цемента. Я бы и рада сказать что-нибудь умное, колкое, юридически грамотное, но внутри у меня сидит маленькая Вика и орёт в каску.
Паааамааагитеее.
— Значит, вчера ты всё-таки солгала о том, что любишь? — спрашивает он.
У меня холодеет спина. Вот оно. Вот та самая мина, на которую я сама вчера радостно наступила обеими ногами, ещё и подпрыгнула для надёжности.
— Н-нет…
Он слегка улыбается, и мне становится ещё страшнее. Так улыбаются маньяки в хоррорах перед тем, как добраться до своей жертвы.
— Врать нехорошо, Виктория.
— Я не вру…
Конечно вру.
Мать твою, я вру так отчаянно, что у меня, наверное, даже уши краснеют от позора. Но какие у меня варианты? Сказать: “Да, Александр Олегович, я призналась вам в любви, потому что вы приказали засунуть меня в багажник, а я очень не хотела стать странным грузом”? Отличная искренность. Последняя в жизни.
Он поднимает руку, и пальцы касаются моей щеки. Внутри у меня всё рушится.
Я становлюсь горячей, как будто меня к кипятильнику приложили.
Кошмар. Меня домогается препод. Это вообще нормально, что он так себя ведёт? Или он думает, что если мне двадцать лет, то такое поведение допустимо?
Хотя о чём это я? Он же ещё вчера меня в багажник хотел сунуть. Ему пофиг на допустимость. Да. Однозначно.
— Докажи свои слова, — тихо говорит он, и я, кажется, начинаю седеть.
В моей голове нет ни одного варианта, как доказать ему свои чувства, учитывая то, что я ему лапшу на уши всё это время вешаю.
— Как доказать? — шепчу, надеясь, что хоть его мозг подкинет вариант.
Александр Олегович явно ждал этого вопроса. Его тёмно-синие глаза опасно прищуриваются, и он произносит с едва заметной ухмылкой:
— Поцелуем, Вика. — Он выдерживает паузу. — Хотя бы поцелуем.
П-поцелуем? Хотя бы?!
Я замираю.
О боже. Лучше бы он молчал. И нахрена я его вообще спросила? Надо было просто обнять. Объятия монстра уж куда лучше, чем поцелуй.
Чёрт. Почему гениальные идеи приходят всегда с опозданием? Где они были минуту назад? Курили у выхода?
— Не можешь? — спрашивает он.
Взгляд становится острее.
И всё. Я вижу в нём свою смерть. Не буквальную, может быть. Хотя с ним кто знает. Но какую-то точно. Социальную, моральную, нервную. Вика Воронцова, двадцать лет, умерла от необходимости поцеловать собственного преподавателя-бандита в пустой аудитории.
— М-можно начать с объятий? — всё же рискую я предложить. Голос получается такой жалкий, что мне самой хочется дать ему плед и горячий чай.
Александр Олегович смотрит на меня несколько секунд.
— Нет, Вика.
Я сглатываю.
— Либо поцелуй, либо…
— Й-й-я поняла! — перебиваю его.
Не хочу дослушивать. Вообще. Всё ясно по его интонации. Либо поцелуй, либо он вернётся к первоначальному плану. А первоначальный план был багажник. И я, как человек с богатым вчерашним опытом, выбираю вариант без багажника.
— Тогда действуй, — говорит он спокойно. — И поторопись. Я не люблю ждать.
Я тяжело сглатываю. Смотрю на его губы. Красивые такие губы. В меру пухлые, правильной формы. С такими губами можно сниматься в рекламе зубной пасты. Все тупо будут смотреть на губы вместо зубов. Хотя зубы у него тоже хорошие. Ровные и белые…
Блять. О чём я вообще думаю?! Да пусть у него будут хоть трижды правильной формы губы и ровные белые зубы. Это же Александр Олегович!