АЛЕКСАНДР ОЛЕГОВИЧ, МАТЬ ЕГО ЗА НОГУ! КАК МНЕ ЕГО ПОЦЕЛОВАТЬ? Я ЖЕ НЕ СМОГУУУУ.
— Вика. — В голосе моего ночного кошмара слышен холод. Ясно: он начинает терять терпение. — Моё терпение на исходе.
Ууууууууу. Спаситееее.
Кто-нибудь, зайдите в аудиторию. Лера, Катя, ректор, уборщица с ведром, пожарная тревога, Господь с личным визитом — я сейчас не привередничаю. Подойдёт любой вариант. Даже Давид с его залипанием на Леру. Даже Миша со своим лимоном, хотя нет, Мишу пока видеть не хочу. Из-за его лимона моя жизнь и свернула в криминальную жопу.
Никогда бы не подумала, что в двадцать лет буду стоять в пустой аудитории и выбирать между поцелуем с тридцатилетним преподавателем-мафиози и багажником.
Выбор простой: либо поцелуй, либо багажник. И как бы я ни относилась к поцелуям с преподавателями, первый вариант всё ещё выглядит менее похоронно.
Чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт.
Я делаю вдох. Пальцы дрожат. Колени тоже. Остатки моего разума громко матерятся, бьются в закрытую дверь черепной коробки и требуют не делать этого, но поздно. Разум у нас сегодня не главный. Сегодня главный инстинкт самосохранения, а он уже выбрал губы вместо багажника.
Я подаюсь вперёд совсем чуть-чуть, так медленно, будто осторожность может сделать происходящее не поцелуем. Александр Олегович не помогает: не наклоняется, не тянется навстречу. Просто стоит и ждёт, глядя на меня так спокойно, будто точно знает: я всё равно дотянусь.
Сволочь.
И я дотягиваюсь. Прикасаюсь губами к его губам. Горячим. Сухим. Настоящим. Это не поцелуй — это сбой системы.
ОШИБКА 404. СИСТЕМА ЗАВИСЛА. БТПЩШТЩОРЩЗ.
Вика не найдена…
Мир на секунду качается. Сердце делает такой кульбит, будто ломает ребро и уходит в вечность. В голове пусто. Вообще. Даже мат замолкает. А если у меня замолчал мат, значит, ситуация реально серьёзная.
Тихий, едва слышный чмок — и я отскакиваю назад, как от горячего утюга.
— И это всё? — его брови приподнимаются.
Я медленно киваю, не понимая, что ему не нравится. Я, между прочим, только что едва не отошла в мир иной после поцелуя с ним. С моей стороны это уже подвиг. Можно выдавать медаль.
— Вика… Вика… — снова протягивает он моё имя.
Плохой знак. Очень плохой.
— И это ты называешь поцелуем?
— Я… я просто стеснительная, — говорю первое, что приходит в голову.
Меня награждают снисходительным взглядом.
Вот теперь действительно хочется провалиться под пол. Потому что “стеснительная” звучит так, будто я извиняюсь перед учителем за то, что забыла сменку. А не объясняю, почему не умею целовать человека, который угрожает мне багажником.
Он молчит, а я стою перед ним и чувствую, как внутри всё сжимается от страха. Потому что он не выглядит разозлённым. Он выглядит человеком, который что-то решил. А когда Александр Олегович что-то решает, мне почему-то сразу хочется лечь на пол и притвориться частью линолеума.
— После последней пары ко мне в кабинет не иди, — произносит он наконец, выпрямляясь.
Я не верю услышанному. Что? Не идти? То есть… всё? Мой чудотворный позорный чмок сработал? Он настолько разочаровался в моих навыках, что решил: “Ладно, это даже терроризировать жалко”?
Ха. Ха-ха. Ха-ха-ха. Ага, конечно, Вика. Мечтай. Ещё единорога представь и ипотеку без процентов.
Я не успеваю нормально обрадоваться, потому что он добавляет:
— Будешь ждать на остановке возле университета.
Сердце подпрыгивает, ударяется о рёбра и, кажется, ломается пополам.
— З-зачем? — спрашиваю я.
Голос снова дрожит. Предатель. Хоть бы раз сделал вид, что у него есть достоинство.
— Поедем в мотель.
Внутри меня всё падает. Подсолнух опустил голову. Птичка сдохла.
— М-м-мотель?
— Верно, Вика. Мотель, — повторяет он так, будто в пятый раз объясняет мне одну и ту же тему. — Будем убирать твою стеснительность.
Мне становится плохо.
Вот прямо физически плохо. Тошно. Грудная клетка будто забывает, как работать. Тело делается чужим, деревянным, и я смотрю на него, пытаясь понять, не шутит ли он.
Не шутит. Крылов дотрагивается до моих волос и накручивает прядь на палец. Слишком интимно. Слишком… владеюще.
— И, Виктория…
Я испуганно поднимаю глаза.
— Если ты всё же не сможешь убедить меня в своей любви, — произносит он тихо, — я осуществлю то, что планировал изначально.
Внутри всё проваливается в тот самый грёбаный багажник, крышка которого вчера уже была открыта перед моим лицом.