Видимо, надобность всё-таки наступила.
Мне становится страшно до усрачки.
Я зажимаю рот ладонью, прижимаюсь к стволу ещё сильнее.
Может, пройдёт мимо…
Может, не заметит…
Я же тихая, как смерть в отпуске…
Ага! Хер тебе, Вика, на палочке вместо чупа-чупса.
Потому что Крылов останавливается. Прямо под моим деревом. Потом поднимает голову и находит меня взглядом так быстро и точно, будто с самого начала знал, где я сижу.
Ыыыыыыыыы.
— Ты серьёзно думала, что я тебя не найду на дереве? — спрашивает он ледяным, почти усталым голосом. — Тебя видно издалека, Воронцова.
Я сглатываю. Тихо и аккуратно. Стараясь не расплескать собственную панику наружу.
— Слезай, Виктория.
Я резко качаю головой. Ага, конечно. Щас.
Слезу, встану, подойду и сама шею подставлю. Может, ещё автограф оставить?
Он немного хмурится, будто я не человек, а очень тупая собака, которая не понимает команды «сидеть». Затем перехватывает топор левой рукой, опускает его вдоль бедра, а правую заводит за спину.
Я щурюсь, не веря.
Из-за пояса появляется пистолет.
Настоящий.
Он поднимает руку, направляя его прямо на меня.
Пиздец.
— Слезай.
Я каменею.
Он…
Он же не станет…
Ну он же не псих. Не настолько же…
Выстрел.
Тонкая ветка над моим левым плечом взрывается щепками. Кусочки коры осыпают волосы и воротник, а я ору так, что мой ор, кажется, доносится в другую область.
— Это был предупредительный, — спокойно произносит он. — Следующий будет тебе в ногу.
О-о-о-о-о-о-о-о-о-о-о-кей.
Всё.
Я только что простилась с гордостью, достоинством и надеждой сохранить штаны сухими.
Слезаю.
Я спускаюсь, как мешок, набитый страхом: скольжу по коре, цепляюсь одеждой за сучья, срываюсь с последней ветки, чуть не выворачиваю вторую ногу и шлёпаюсь в грязь в паре шагов от Крылова.
Он стоит рядом. Спокойный. Как будто не стрелял в меня пять секунд назад. Пистолет уже опущен вдоль бедра, топор по-прежнему зажат в другой руке.
— Подойди ко мне.
— А вы меня не убьёте?
— Убью.
АХУЕННО.
Я делаю шаг назад — и, даже не думая, разворачиваюсь и с визгом резаной свиньи снова ломлюсь в лес.
Он даже не пытается меня схватить. И это пугает ещё сильнее, но осознавать данный факт мне уже некогда — я несусь вперёд, как заяц на кофеине, припадая на больную ногу.
Поначалу я бегу куда глаза глядят, пока не вижу огромные корни старого дерева, выступающие над землёй. Между ними чернеет глубокая выемка.
Темно, глубоко, ни черта не видно.
В голове мелькает мысль, что там может быть всё, что угодно. Змеи, пауки, жуки… Мелькает и тут же пропадает.
Пофиг!
Я съезжаю вниз, втискиваюсь в углубление между корнями, прижимаюсь боком к сырой земле и закрываю рот обеими руками. Дышу медленно. Почти неслышно. Отсюда меня не должно быть видно.
Я — часть корней. Часть земли.
Я сижу и считаю секунды. А ещё матерюсь на себя за то, что сумка осталась в машине. Один из громил всё-таки поднял её с асфальта и забросил следом за мной, но телефон сейчас находится чёрт знает где, а я — в яме под деревом.
С ним я хотя бы попыталась бы дозвониться до 112. Если здесь вообще ловит связь. Хотя с моим везением телефон наверняка подключился бы только к загробному миру.
Пока я об этом думаю, где-то неподалёку снова хрустит ветка. Раздаются тихие, медленные шаги. Они приближаются, а потом внезапно стихают.
Я тоже замираю. Не дышу.
Три секунды.
Пять.
Десять.
Ничего.
Затем справа снова раздаётся шаг. Ещё один. И ещё…
— Ку-ку, Виктория.
Его лицо появляется в просвете между корнями прямо передо мной.
Глава 15
Я завываю таким ультразвуком, что, кажется, в соседнем районе у беременных кошек начинаются преждевременные роды. Звук вылетает из меня сам — визг панического комка, у которого вместо сердца стоит бубен, а вместо мозга — сирена гражданской обороны.
Я пытаюсь отползти назад, прочь, в землю, в почву, куда угодно, лишь бы подальше от этого ледяного лица, но корни упираются в спину, словно подбадривают: ну всё, приехали, родная.
А он сидит передо мной на корточках в позе идеального гопника. Одной рукой упирается в толстый корень, покрытый мхом, другую положил на колено — вместе с пистолетом. Топор лежит возле его ботинка. Сам Крылов спокойный, ленивый, уставший от меня, как училка от двоечника, который опять пришёл на урок без тетрадки, мозгов и надежды.
— Вылезай, — произносит он ровно.