Я качаю головой так быстро, будто хочу ею взлететь. Или свинтить себе шею, чтобы умереть раньше, чем он меня достанет.
Щёлк.
Большой палец Крылова медленно сдвигает предохранитель. Он слегка приподнимает пистолет, позволяя мне как следует рассмотреть ствол. Будто я должна оценить дорогую работу механизма и умереть с чувством прекрасного.
Мозг пакует чемодан и покупает билет куда угодно, лишь бы без возврата.
— ВЫЛЕЗАЮ!!! — выстреливаю я голосом, который даже не мой. Скорее чей-то коллективный вопль отчаяния.
Я цепляюсь пальцами за мокрую землю, за корни, за собственную позорную жизнь — и выползаю на четвереньках, как утопленница, решившая дать миру ещё один шанс.
Грязь размазывается по коленям, волосы слипаются, нога пульсирует, как сломанный метроном, а всё тело дрожит так, будто внутри меня живёт вибромотор, питающийся моей же паникой.
Я встаю на колени, поднимаю глаза — и сталкиваюсь с его взглядом.
Он выпрямляется во весь рост, опустив пистолет вдоль бедра. Чёрт, какой же он высокий. Снизу это особенно хорошо видно и вдвойне страшно.
— Произошла ошибка… — лепечу я дрожащим голосом. — Я правда хотела с вами в мотель… но… меня заставили пойти на футбол…
Он приподнимает бровь.
— Заставили?
Я киваю.
— И кто же?
Я давлю из себя имя, которое сейчас хочется записать в список жертв:
— М-Миша…
Прости, Миша. Но я хочу жить. А ты мой спасательный билет…
Александр Олегович очень медленно кивает. Спокойно. Неправильно спокойно.
— Хорошо. Значит, его я тоже тогда убью.
У меня внутренний Windows зависает с синим экраном смерти. Не такого ответа я ожидала.
— Н-нет, н-не надо! — ору я в такой истерике, что даже покрытые мхом деревья дрожат от неловкости. — Пожалуйста, не надо никого убивать! Я больше не буду нарушать обещаний! Я… я готова хоть сейчас поехать с вами в мотель и доказать, что… что… правда что-то к вам чувствую!
— Мне это уже неинтересно, Виктория, — произносит он устало. — Ты мне наскучила. Со своим постоянным враньём.
— Я НЕ ВРУ! — почти визжу я.
И именно в этот момент мозг окончательно отключается, тело берёт власть, а я совершаю поступок, достойный памятника «Глупость века».
Я поднимаю дрожащую руку и… кладу ему на пах.
Мир останавливается.
Ветер перестаёт дуть.
Лес затаивает дыхание.
Планета делает ctrl+alt+del.
Он замирает.
Я замираю.
Даже корни подо мной, кажется, охренели от увиденного.
Я ничего не чувствую. Ни тепла, ни холода. Руки онемели давно, и я вообще понятия не имею, где там что находится. Может, вообще штанину мну.
Но я сгибаю пальцы. Делаю жмак. Потом ещё один жмак.
И только после этого убираю руку.
— Т-теперь доказала свои чувства?.. — пискливо спрашиваю я, поднимая на него влажные, безнадёжные глаза.
Крылов молчит. Долго. Потом убирает пистолет за пояс, прикрывает ладонью рот, и я слышу короткий смешок.
Один. Потом второй.
— Пффф.
Он начинает смеяться. Сначала тихо, затем громче, пока не сгибается немного вперёд, будто я не его жертва, а лучший стендап-комик в его жизни.
Мне становится холодно. Очень.
Он реально псих. Окончательно.
Наконец Крылов выдыхает, проводит рукой по лицу и смотрит на меня с тем выражением, каким взрослые смотрят на ребёнка, который очень искренне попытался сварить суп из прищепок.
— Курсы соблазнения у девственниц брала?
— Нет… — шепчу я, желая провалиться сквозь землю.
— И что тогда это было?
— Потрогала вас…
— Потрогала? — он приподнимает брови, явно угарая надо мной.
Мне становится очень стыдно. И я решаю объясниться:
— Просто… у меня никогда… парня не было… Я не знаю, как правильно.
Наступает пауза. Улыбка с его губ исчезает, и он с лёгким удивлением уточняет:
— Девственница в двадцать лет?
Я медленно киваю, чувствуя, как пламя стыда облизывает мне уши.
Ну да. Девственница.
Крылов долго молчит. Смотрит на меня, о чём-то думает, словно взвешивает решение. И когда я уже почти прощаюсь с жизнью, он сообщает:
— Ты прощена.
Я не успеваю облегчённо выдохнуть, как он добавляет:
— На этот раз.
Хааааа.
Неужели я реально живу? Он решил меня пощадить?
— Вставай, — отдаёт он властный приказ.
Я упираюсь ладонью в корень, пытаюсь подняться — и сразу проваливаюсь обратно. Лодыжку простреливает такой болью, что на мгновение темнеет перед глазами.
— Я… кажется… сломала ногу… — шепчу, кусая губу. — В лодыжке…
Меня награждают тяжёлым взглядом. Без капли сочувствия. Крылов приседает рядом, подтягивает штанину и расшнуровывает кроссовок. Затем осторожно берёт мою ступню одной рукой, второй прощупывает опухшую лодыжку и медленно поворачивает её в сторону.