— Не дрожи, — спокойно говорит Крылов. — Раздражает.
Раздражает?..
Так тебя всё раздражает! Попей магния, больной ты маньячела.
О пользе магния для психов я, разумеется, думаю исключительно про себя. Сама же пытаюсь замереть. Выходит, мягко говоря, хреново. Меня трясёт так, будто я сижу не в машине, а в морозильной камере, и наручники холодят запястья, прямо напоминая: «Ты, родная, в полной жопе. Полнее некуда».
Как оказалось, есть куда.
Потому что следом Крылов произносит:
— Залезай ко мне на колени.
Я медленно поворачиваю к нему голову.
— К-к-куда?
Он смотрит на меня молча. С тем выражением лица, с каким обычно смотрят на очень тупых студентов на зачёте.
Ну то есть на меня.
— Виктория, — произносит он устало, — я думал, ты только на зачётах мозги отключаешь. Но, получается, ты их и в обычной жизни не включаешь?
— Включаю…
— Тогда не тупи. На колени.
Я зависаю. Опускаю глаза на его ноги. Потом поднимаю взгляд на лицо. Потом снова смотрю на его ноги и чувствую, как мне становится хреново.
Не образно. Реально.
Потому что между «сесть в машину к психу» и «залезть к психу на колени» есть огромная разница. Где-то размером с моё чувство собственного достоинства, которое сегодня уже и так размазали по лесу тонким слоем.
— Мне в наручниках не очень удобно будет лезть, — осторожно озвучиваю единственную отмазку, на которую способен мой тупой мозг.
— Меня это не волнует.
И всё. Я затыкаюсь мгновенно. Как будто мне рот выключили пультом.
Ладно. Поняла. У нас тут не кружок обсуждения удобства жертв и не сервис «Похищение с заботой». Надо лезть — значит, лезем.
Я начинаю двигаться.
Криво, неловко, стараясь не задеть больную лодыжку. Скованные руки мешают опереться, колено скользит по гладкому сиденью, а остатки достоинства волочатся где-то за мной по полу салона и тихо плачут. Наконец я кое-как устраиваюсь боком на его ногах — вся вспотевшая, злая и почти готовая потребовать медаль за акробатику в условиях криминального давления.
— Не так, — спокойно говорит этот садист. — Лицом ко мне.
Епать-колотить! А сразу сказать нельзя было, урод ты моральный?
Нет, конечно. Пусть Вика сначала поползает, попутается, почувствует себя мешком картошки с тревожным расстройством, а потом уже получит техническое задание.
Я снова приподнимаюсь. Цепляюсь коленом за сиденье, едва не падаю и хватаюсь скованными руками за его плечо. Крылов перехватывает меня за талию и одним движением разворачивает к себе.
В итоге я оказываюсь верхом на его коленях — лицом к нему, с ногами по обе стороны от его бёдер.
Близко.
Очень близко.
Так близко, что моё личное пространство не просто нарушено — его похоронили где-то в этом лесу рядом с моей надеждой на нормальную жизнь.
— Расслабься, Воронцова, — говорит он тихо. — Если бы я хотел причинить тебе вред, ты бы уже не сидела.
На фоне простреленной ветки звучит особенно убедительно.
О, спасибо. Прямо полегчало. Душа достала плед, заварила чай с ромашкой и почти перестала писать завещание.
Подумаешь, я сижу на коленях у преподавателя-мафиози после того, как он гонял меня по лесу с пистолетом. Зато пока жива. Очень успокаивающий аргумент. Надо будет потом записать в дневник благодарности: «Сегодня меня не убили, хотя могли. День удался».
Он смотрит на меня несколько секунд, потом хмыкает и касается наручников.
Я не сразу понимаю, что он делает. Крылов достаёт из кармана маленький ключ, вставляет его сначала в один замок, затем во второй. Раздаются два коротких щелчка, и металл соскальзывает с запястий.
Свобода.
Ха. Ха-ха.
Смешное слово.
Я свободна примерно так же, как курица в супермаркете свободна выбрать маринад.
Александр Олегович кладёт наручники сбоку на сиденье и опускает руку мне на талию.
Так опускает, что сразу ясно: я тут не сижу. Меня тут держат.
— На меня смотри.
Не просьба. Приказ.
Я послушно поднимаю глаза. И… меня снова клинит.
Ну конечно.
Конечно, блять.
Он красивый даже сейчас, в этой ненормальной ситуации, когда я потенциальный труп, а он потенциальная причина. Тёмные глаза, чёрные ресницы, эта дурацкая родинка под глазом…
Походу, Крылов прав. Мозг у меня и правда отсутствует. Иначе как объяснить, почему я любуюсь лицом человека, который совсем недавно едва меня не грохнул?
Александр Олегович переводит взгляд на мои губы и медленно наклоняется. Настолько медленно, что у меня остаётся время отвернуться. Я должна отвернуться. Правда должна.