— О чём думаешь, Вика? — вдруг спрашивает он.
Я вздрагиваю. Сильно. Так, что сама себя ненавижу.
— Ни о чём.
Ответ выходит слишком быстро. Как у человека, который думает сразу обо всём: о смерти, мотеле, БДСМ, багажнике и о том, насколько сильные садистские наклонности у преподавателя уголовного права.
В мыслях он у меня уже стоит с плеткой, наручниками и хищно улыбается.
В жизни - Александр Олегович смотрит на меня несколько секунд и холодно говорит:
— Врёшь.
— Я устала, — говорю тихо. — У меня голова не работает.
Это почти правда. Голова действительно не работает. Там сейчас не мозг, а пюре из страха.
Он не отвечает.
Просто смотрит.
И от этого становится хуже, потому что если бы он сказал что-нибудь мерзкое, я хотя бы знала, куда девать страх. А он молчит. У него это получается особенно отвратительно. Молчание у него не пустое, а с намёком, что он уже всё решил, просто мне не сообщил.
Я опускаю взгляд и пытаюсь считать фонари за окном. Один. Два. Три. Потом сбиваюсь, потому что город появляется как-то внезапно. Сначала редкие огни, потом дорога становится ровнее, потом знакомые вывески, остановки, люди на тротуаре. Живые. Обычные. Свободные.
И от этого хочется завыть.
Потому что для них вечер просто вечер. Кто-то едет домой, кто-то покупает кофе, кто-то ругается по телефону. А я сижу на коленях у монстра и думаю, как избежать завтрашнего мотеля, не превратившись в труп.
Прекрасная жизнь. Просто обнять и плакать.
Я так погружаюсь в свои мысли, что даже не сразу понимаю: машина замедляется. Потом останавливается. Я моргаю, смотрю в окно и узнаю остановку возле общежития.
Нашу остановку.
Ту самую, где утром всё казалось обычным. Ну, почти. Если не считать того, что я уже тогда была в адском сюжете, просто ещё не понимала, насколько глубоко меня туда засунут.
— Слезай, — произносит Александр Олегович.
Я тупо смотрю на него.
— Что?
— С меня слезай, Вика.
А. Точно. Я всё ещё на нём.
Медленно, очень неловко начинаю двигаться. Наверное, если бы за мной сейчас наблюдали гимнасты, они бы плакали.
Не от восхищения. От жалости.
Я пытаюсь перекинуть ногу, цепляюсь коленом за сиденье, едва не падаю ему обратно на грудь и в какой-то момент почти хочу остаться тут навсегда просто потому, что слезать ещё унизительнее, чем сидеть.
Потом вспоминаю, на ком именно я сижу, и желание сразу проходит.
Дверь с моей стороны открывается. Один из громил стоит снаружи и держит её, не глядя на меня. Очень деликатно. Прямо джентльмен. Похитительский сервис премиум-класса: сначала тебя закидывают в машину, потом вежливо открывают дверь, когда возвращают обратно. Не хватает только шоколадки на подушке и брошюры:
“Спасибо, что выбрали нашу преступную группировку”.
Я кое-как выбираюсь наружу. Нога тут же ноет, и я прикусываю губу, чтобы не зашипеть. Не хватало ещё показать, что мне больно. Хотя кого я обманываю? Я выгляжу так, будто меня пережевал лес, выплюнул в грязь, а потом сверху прошёлся каток морального унижения.
Юбка грязная. Колготки в пятнах и, кажется, с затяжками. Куртка помятая, на рукаве земля, волосы во все стороны. На щеке грязь.
Мда уж. И вот такую меня целовал Крылов? Я в шоке. Впрочем, он же псих. Так что всё ок.
Я стою возле открытой двери и не знаю, что делать. Уйти молча? Поблагодарить, что не убил? Плюнуть? Последний вариант нравится больше всего. Но нельзя. Иначе меня обратно закинут в машину и убьют уже стопроцентно. Причём, возможно, без предварительной развлекательной программы в лесу.
— До свидания, — быстро произношу я и делаю шаг в сторону общежития.
— Вика.
Застываю. Медленно поворачиваю голову.
Александр Олегович сидит в салоне. Он уже не держит меня, не касается, даже не выходит. Но ощущение такое, будто я всё равно в его руках. Просто теперь поводок стал длиннее.
— Без глупостей.
Я сглатываю.
— Я поняла.
— Нет, — спокойно говорит он. — Не поняла.
Вот зараза. Даже здесь надо поправить. Даже здесь он знает лучше, что у меня в голове. Хотя, может, действительно знает, потому что в голове у меня сейчас бегает план “дойти до общаги, закрыться в туалете, позвонить в полицию, умереть от страха, передумать, позвонить Лере, снова передумать, лечь под кровать и жить там”.
— Пойдёшь куда-то жаловаться - я узнаю, — продолжает он всё тем же ровным голосом. — В полицию, к декану, к ректору, к футболисту. К кому угодно.