— А мне почему-то казалось, что Юра не из военной семьи.
Георгий объяснил, что у Малышева-отца Звезда Героя Социалистического Труда, то есть мирная, а не военная.
— Оказывается, Владимир Сергеевич его хорошо знает, — перейдя на шепот, сообщила секретарша. — Когда я доложила, что приехал Малышев и просит принять, шеф даже вышел в приемную, говорит: «А, Андрей, заходи-заходи!» А тот… Просто трясся весь от гнева. Едва вошли в кабинет и закрыли дверь, такой крик поднялся.
— Из-за чего крик?
Зиночка всегда была в курсе, о чем говорят за закрытой дверью, но на этот раз она не смогла ответить.
— Честно признаться, я сбежала.
Георгий вышел на улицу. Уже темнело. Стало свежо, как ранней весной. Обещали заморозки — и не соврали. Георгий на ходу застегнул плащ. Посмотрел на часы, подумал, что надо бы позвонить жене, предупредить, что задержится. Он набрал на мобильном домашний номер. Жена ответила сразу, — наверное, смотрела телевизор, сидя в кресле рядом с телефоном.
— Привет, это я, — сказал Георгий. — Часа через два буду дома. Тут кое-что случилось, надо срочно разобраться.
Жена вздохнула и, ни слова не говоря, повесила трубку. Это было в ее манере, но всякий раз действовало на Георгия одинаково: казалось, если бы в ту минуту жена оказалась перед ним, он размозжил бы ей голову телефоном.
Как всегда бывает вечером, в холле высотного здания гулко раздавались звуки шагов. Все лифты оказались заняты. Наконец двери одной кабины разъехались в стороны — и из лифта вышел отец Малышева. Георгий поздоровался. Андрей Виссарионович, не отвечая на приветствие, прошел мимо, посмотрев сквозь Гольцова ледяным взглядом.
Отчего-то эта встреча Георгия расстроила. В общих чертах он представлял себе разговор Малышева-отца с Полонским: проходимец врывается к ним в дом, терроризирует его жену, копается в личной жизни их сына… А все из-за того, что вчера вечером Георгий снова был у Малышевых и говорил с Вероникой Николаевной, но на этот раз беседа у них вышла не такая задушевная и чаем с вареньем Юрина мать его не угощала. Плохой у них вышел разговор, что скрывать…
А теперь, после визита Малышева-старшего к Полонскому, не избежать еще и плохого разговора с шефом. Можно только оттянуть — до завтра…
Винчестер спал сном младенца на составленных в ряд стульях, накрыв курткой голову. Тяжелые ботинки, которые он забыл сменить с наступлением теплого сезона, валялись под столом. Свежевыстиранные носки сохли на радиаторе батареи. Георгий карандашом пощекотал его босые ступни. Эдик вздрогнул, вскочил и сел, соображая, где он и что с ним.
— Ехал бы домой, — подсказал Георгий.
— А! — отмахнулся Винчестер. — Возьмите что успел настричь. Остальное — завтра.
Он зевнул и потянулся так, что захрустели суставы.
— Ладно, пусть завтра, — согласился Георгий. — Езжай домой, полуночник.
Неприметное двухэтажное строение на пересечении двух старинных переулков в районе Якиманки принадлежало военному ведомству, посему на городских планах не значилось. Каким образом Яцеку удалось оформить это строение в долговременную аренду — секрет, но, зная Михальского, удивляться не приходилось. Яцек, в отличие от Гольцова, умел проворачивать многие такие вощи и потому ездил на джипе, а Гольцов довольствовался старой «шестеркой».
На первом этаже здания размещалось частное охранное агентство «Кондор» — детище и вотчина Михальского. На второй этаж вела крутая железная лестница, прилепившаяся к внешней стене здания. Лестница, похожая на корабельный трап и заканчивавшаяся балконом, с высоты которого открывался вид на памятник Петру Первому, купола храма Христа Спасителя и вообще — московский пейзаж. Гостей Яцек уверял в том, что поэтесса Марина Цветаева некогда жила рядом, в доме, на месте которого сейчас высился трехметровый бетонный забор и коробка засекреченного военного объекта. На самом деле Яцек выдумывал. Дом Цветаевой стоял не здесь, а в арбатских заулках, в районе Тверской.
В окнах первого этажа горели огни — рабочий день в агентстве кончался за полночь. Именно поэтому Яцек оборудовал себе холостяцкую берлогу прямо над офисом. Удобно: можешь одновременно быть и дома, и на работе. Мечта!
«Хороший дом, верная жена — что еще нужно мужчине, чтобы спокойно встретить старость?» — любил Яцек с пафосом цитировать слова Черного Абдуллы, вводя новичка к себе в дом. Насчет верной жены он заливал, но хорошим домом мог хвастать с чистой совестью: квартира, занявшая второй этаж и мансарду, и вправду того стоила.
Георгий поднялся по лестнице, открыл незапертую металлическую дверь и поздоровался с Альмой. Альма грустно посмотрела на него снизу вверх и шевельнула хвостом. «Яцек дома?» — спросил у нее Георгий. Альма по-собачьи ответила (одними бровями), что хозяин наверху, в мансарде. Ладно хоть дома. С Яцека вполне станет отправиться за сигаретами в ближайший киоск, оставив дверь квартиры открытой. Он гордился тем, что красть в его берлоге нечего. Самые ценные предметы принадлежали к «недвижимому имуществу»: джакузи и чугунные радиаторы парового отопления. Всем остальным Яцек готов был пожертвовать.
— Witaj! — крикнул Георгий снизу. — Co porabiasz?
— Teraz! — ответил сверху Яцек. — Czekaj.
Языком шляхетных предков Яцек овладел уже в зрелом возрасте, когда работал в Комитете госбезопасности Литовской ССР. С тех пор Гольцов — полиглот по природе — соревновался с другом в чистоте произношения.
Ожидая, когда Яцеково «Сейчас!» претворится в жизнь, Георгий подогрел в микроволновке пиццу и открыл бутылку пива. В мансарду Георгий подниматься не стал. Особенностью Яцековых апартаментов было полное отсутствие стен, перегородок и вообще всего, что призвано скрывать личную жизнь от посторонних глаз. Единственной уступкой общественной морали была кубическая конструкция из стеклоблоков, скрывающая в себе санузел, а так — и внизу, где располагались прихожая и кухня, и наверху, где помещалась гостиная и спальня, — стены отсутствовали. Однажды, открыв незапертую дверь квартиры и услышав обычное Яцеково: «Proszk wejњж» — Георгий легкомысленно поднялся наверх и… быстро сбежал вниз, чертыхаясь про себя и злясь на Михальского, ибо роль третьего лишнего в некоторых житейских ситуациях не доставляет удовольствия нормальным людям. Но особенно испугалась девушка. Она обиделась и ушла, хлопнув дверью. Сердилась она на Михальского, но виноватым-то себя чувствовал Георгий. С тех пор он, как в басне про уху, наверх «к Демьяну ни ногой».
Яцек спустился вниз в халате, дал пять и развалился на диване в позе крайне утомленного человека. Шорохи, доносящиеся сверху, свидетельствовали о пребывании там очередной пассии.
— Молоток, что заехал, у меня к тебе дело, — сказал Яцек.
— У меня к тебе тоже.
— Выкладывай.
Георгий вынул из пакета винчестер:
— Могут твои ребята покопаться в нем и сказать, что там есть?
— Срочно?
Георгий развел руками: как обычно!
Яцек взял с пианино мобильник, позвонил вниз, в агентство. Через минуту поднялся программист. Однако, поскольку компьютер стоял наверху, пришлось ждать, пока пассия не спустится вниз. Яцек отправился проводить ее до машины. Очаровательное существо удалилось, покачиваясь на высоких шпильках, как тростинка, колеблемая ветром. Георгий невольно проводил ее взглядом.
На винчестере Юры обнаружился скрытый каталог. При обращении к нему через Windows компьютер выдавал корректную фразочку: «You do not have permission to open this file», что в переводе с буржуйского означало «валите вы куда подальше». Ожидание затягивалось. И хотя ни один спец — от сантехника до квантового механика — не любит давать прогнозов, Георгий рискнул поинтересоваться, надолго ли затягивается возня.
— В принципе любительщина, — отозвался программист. — Но… построил любитель ковчег, а профессионалы построили «Титаник». Надо повозиться.
Яцек вскоре вернулся, открыл себе бутылку пива и сел рядом с другом на диван.
— Когда ты поменяешь машину? — спросил он. — Это просто позор, ездить на таком драндулете.
Георгий понял, что сейчас речь зайдет о каком нибудь финансовом предложении, и заранее настроился ответить «нет». Михальский не унимался долго. Он убеждал, уговаривал, обольщал, рисовал блестящие перспективы, прикидывался обиженным и использовал еще тысячу и один грязный метод. Гольцов невольно посочувствовал тем женщинам, которых угораздило понравиться Яцеку: устоять перед его напором казалось невозможным.