Что же мне делать? Что?
Может, время покажет? Может, все же я смогу полюбить дочь, и все эти варианты окажутся в мусорном ведре? Я ведь правда хочу ей счастья. Дети и должны быть счастливыми, раз взрослые не всегда могут. Может, это мое желание для нее счастья, и есть начало любви?
Я думала об этом вечером. И ночью, когда просыпалась от жажды и долго не могла заснуть. И утром, когда усыпляла бдительность родителей. Они не хотели выпускать меня из дома, хотели отправиться гулять вместе, но мне повезло — приехала Вера, и с ней меня выпустили. Поняли, что хочу побыть без них.
Вера не сдаст.
Я открыла непрочитанные вчера сообщения, и сразу нашла одно от Игната. Его номер не изменился, всё тот же. Я набрала его сразу же. И ответил Игнат буквально через один гудок:
— Слава, — выдохнул Игнат.
— Привет. Ты можешь встретиться со мной? Сегодня. Сейчас. Только не у меня дома, а в сквере Пионеров.
— Выезжаю.
Вот и поговорим. Маме я не смогла сказать то, что собиралась, это слишком жестоко. А Игнат… в конце концов, каким бы он ни был, плохих советов он мне не давал.
22
Наши дни
Сидим с Верой на лавочке. У неё сладкая вата, которую я тоже люблю, и сейчас бы съела. Но сладкая вата — это что-то для веселья. Её не едят чтобы насытиться. А мне невесело, потому я не взяла. И мороженой в руке тает, хочу съесть и не могу.
Бросила его в урну.
— Будешь? — Вера отщипнула кусочек ваты, и с улыбкой поднесла его к моим губам.
— Нет.
— Бука.
— Есть немного. Прости, Вер, я какая-то некомпанейская стала. А ты бы прекращала вату есть. Там одни калории.
— Да и плевать. Отпуск. Все равно руководитель труппы на всех нас орать начнет, что разожрались и форму потеряли. Наверстаю, — фыркнула Вера. — Я себе в отпуске ни в чем отказывать не буду. И к станку не встану даже. У Жени, кстати, тоже отпуск. Вы как с ней?
— Нормально.
— Врешь, Слав.
Вру, конечно.
Я помню свое отвратительное поведение. Не явилась на премьеру, уехала как последняя трусиха. Понятно же, что из-за меня никто бы не стал обменять спектакль, я знала кто именно будет танцевать вместо меня. На генеральной репетиции Женя была не пастушкой, она танцевала рядом со мной мою партию. Но я уверена была, что роль моя, и это просто предосторожность, мне и в голову не приходило что я не выйду на сцену. А потом увидела фото Жени на сцене, и почему-то обворованной себя почувствовала.
И ведь не из-за роли я тогда переживала. Разум совсем помутился от того, что у нас с Игнатом случилось, но как увидела Женьку в моем костюме, исполняющую мою роль, такая злость взяла. Я позвонила ей тогда, и… не помню, что наговорила. Орала, плакала, кричала ей в трубку все, что наболело, будто она виновата в моих бедах.
Извинилась потом.
— Роль, да?
— Да, — выдохнула я.
— Женя сказала мне что вы с ней почти не общаетесь. Она… Слав, сука она. Я с ней общалась только потому что ты её любишь, и вроде как мы с Женей друзья, но я её терпеть не могу и этого не скрываю. Что у вас случилось? Она тебя подсидела?
Я покачала головой.
— Расскажешь, как будешь готова. Мы с ней созванивались, Женя хвасталась, что роль ей дорогу из кордебалета открыла, карьеру строит. Корону надела на голову, её слушать было мерзко.
— Мне тоже хвасталась, — призналась я.
Когда я извинилась за свой срыв, мы с Женей общались. Созванивались, и она все время твердила про гастроли, куда её взяли с труппой, про роли. Мне даже казалось, что она меня уколоть хочет тем, что у нее все получилось, а у меня нет.
— Она полтора месяца назад сюда прилетала. Мы виделись, — зачем-то сказала я Вере.
И замолчала.
Странная это была встреча. В ресторане, где Женя встретила меня, разряженная в пух и прах, с самодовольной ухмылкой на лице. Она пришла тогда первой, и поднялась при моем появлении, демонстрируя платье. Я даже поняла её, ведь мне бы тоже захотелось похвастать успехом, будь я на ее месте.
И Женя хвастала. А потом начала сникать. Никогда она не отводила взгляд, даже когда жены её любовников перед ней в слезах вставали, она им в лицо улыбалась, и посылала. А тогда, в ресторане, Женя вдруг начала сдуваться. И если и смотрела на меня, то… с жалостью. Что-то такое было в ее лице, в глазах — жалость, вина, сочувствие. Сама не понимаю, что именно.
И если до этой встречи она охотно сама звонила мне, и рассказывала про свою жизнь, то после перестала. Я сама звонила, разговоры были короткими, не про роли, не про театр, а про ерунду какую-то. Вспоминали, как учились, про шалости детские, и не более. Все разговоры про спектакли Женя пресекала. Я бы подумала, что у нее проблемы с карьерой, но нет, слежу ведь все равно за ней, карьера идет в гору.