– Ты дал слово, – мой голос звенел, отражая отчаяние бьющееся в груди. Это был последний рубеж.
– Я сказал, пообещаю, если победишь. Игра еще не началась, да и победы тебе не видать, – отрезал Мансур, в его словах сквозила ледяная уверенность.
Он ринулся ко мне, как дикий зверь, и схватил в сильные объятия, притягивая к себе с неумолимой решимостью. Его губы впились в мои, как пиявки, выпивая воздух, волю, саму жизнь.
От отвращения и страха по моему телу пробежала дрожь. Я отчаянно сопротивлялась, пытаясь вырваться из его мертвой хватки. В агонии отчаяния я укусила его за губу, ощутив привкус крови. В ту же секунду мне в лицо наотмашь ударила пощечина, жесткая, унизительная. Ярость вспыхнула во мне, заглушая страх. Он хотел сломить меня, подчинить себе. Извернувшись, я со всей силы ударила его ногой в живот.
Завязалась яростная, отчаянная драка – лишь отдаленно напоминающая наши тренировочные спарринги в прошлом. Собрав всю свою волю в кулак, я отражала его удары, уклонялась, била в ответ, находя слабые места в его обороне. Но мне страшно мешала травма плеча, полученная при падении в особняке Говарда.
В мгновение ока он перехватил инициативу, заключил меня в захват, и мы оказались лицом к лицу – два близких человека, в одночасье превратившиеся в злейших врагов. Его поцелуй, опаляющий, полный горечи и злобы, разорвал последнюю нить, связывающую нас.
Он отстранился, тяжело дыша. В его глазах бушевал огонь гнева. Я от всей души плюнула ему в лицо. Мансур спокойно вытер нанесенное ему оскорбление тыльной стороной ладони, испепеляя меня взглядом, полным сдерживаемой злости.
– Ты сама этого захотела, – прорычал он, бросаясь на меня снова.
Он в ярости повалил меня на кровать, лицом в подушку, и скрутил руки за спиной. Ужасная боль пронзила травмированное плечо. Мой крик застрял в горле. Никто не придет на помощь. Я чувствовала, как он рвет на мне футболку, как грубо сминают мое тело его руки, сдирая джинсы.
Все происходящее было похоже на кошмар. Насилие – яростное, обжигающее – породило в нем собственника, готового уничтожить или поработить. И он не понимал, что для меня это одно и то же.
Я закрыла глаза, пытаясь мысленно бежать от этого ужаса, но боль и унижение были слишком реальны. В этот момент я чувствовала себя сломанной, растоптанной, но не побежденной. В глубине души тлела искра надежды, что Мансур не переступит роковую черту.
Ощущение мужского вторжения, жесткого, бесцеремонного, заполнило меня всю, выворачивая наизнанку. Минуты тянулись, как часы. Временами он пытался быть нежным, и тогда я пыталась вырваться. Но потом снова возвращался к грубой силе, и я не могла противостоять ему.
Когда все закончилось, он отстранился и посмотрел на меня сверху вниз. В его глазах не было ни сожаления, ни раскаяния в содеянном. Лишь торжество. Я лежала на кровати, обессиленная и опустошенная.
– Твои вещи перенесут в мои покои, но чтобы я больше не видел на тебе таких штанов. Мы переедем в мой дом, как только я закончу одно дело. В мое отсутствие ты будешь под охраной. И запомни, Кристина… я вернул тебя. Сделаю все, чтобы ты осталась со мной, – каждое его слово было как удар кнута. – Ты моя женщина или рабыня – зависит от тебя. Выбирай сама свое место. Но помни, я даю тебе это право только потому, что люблю. Тебе придется вспомнить, моя драгоценная, как мы любили друг друга. У тебя нет другой жизни. И чем быстрее ты это поймешь, тем лучше будет для тебя.
Он встал и вышел, оставив меня наедине с шоком и ненавистью. Но в голове моей уже зрела месть. Холод сковал внутри. В этот момент я впервые в жизни познакомилась с яростной ненавистью к человеку. Мансур не просто хочет меня использовать. Он одержим. И эта одержимость страшнее жажды наживы Джамаля. Нужно быть вдвойне осторожной. Теперь их мотивы кристально ясны.
Стоя под душем, в стерильной белизне купальной комнаты, я отчаянно смывала со своей кожи грязь его прикосновений. Но память, как кислота, продолжала разъедать душу болью предательства дружбы и неприкрытой жестокостью Мансура. Неужели тот, кого я близко знала столько лет, был способен на такое?
Тяжелее всего было осознание отсутствия малейших угрызений совести в его глазах. Мансур ушел, как торжествующий победитель, наслаждаясь своим триумфом. По злой иронии, после его ухода меня никто не беспокоил. Видимо, так распорядился он сам. Решил дать мне время осознать свое поражение и смириться с неизбежным.
Глубокой ночью, когда резиденцию окутала абсолютная тишина, я выскользнула из своей комнаты. Здание, как лабиринт, хранило свои секреты, но не от меня. Камеры наблюдения, датчики движения, посты охраны, были мне знакомы.