А потом возникла она. Он увидел её в вагоне метро, когда возвращался со смены. Она зашла на Университете, перехватила его взгляд — и почти сразу отвела глаза в сторону, потом посмотрела ещё раз — строго и с осуждением, а потом снова — уже с любопытством. На Библиотеке имени Ленина она вышла, и он тоже, хотя ему было ещё ехать добрых три станции. Она обернулась, словно желая убедиться, что он никуда не делся, передёрнула узкими плечами и гордо зашагала в сторону перехода на Александровский сад.
У лестницы он её догнал. Потом она призналась, что специально тогда остановилась, чтобы дождаться его.
Затем были несколько безоблачных месяцев, а потом она пришла к нему домой и без обиняков заявила, что у неё задержка и что она уже была у врача. Он остолбенел, сражённый новостью, а она вдруг затряслась и упала на диван, в истерике хватая воздух распяленным ртом. Он совал ей стакан с холодной водой, а она отталкивала его руку и кричала, что мать её убьёт, задушит, если узнает, а узнает она обязательно. Она билась и кричала, а он цепенел от собственного бессилия, потому что уже успел к этому времени своими глазами повидать чёрные, цвета черничного варенья кровоподтёки на её теле — её тоненьком хрупком теле, которому он сам больше всего на свете боялся причинить боль неосторожным движением.
Постепенно она успокоилась и всё ещё сдавленным от слёз голосом сказала, что пойдёт на аборт, но ей нужны деньги. Но он сел тогда рядом с ней, взял её руки в свои и стал просить ещё немного подумать. Она может перейти жить к нему. Денег он заработает. Возьмёт двойные смены, да и по выходным всегда подхалтурить можно. Пусть она поживёт ещё немного у матери — честное слово, совсем немного, пока ещё ничего не заметно — а он за это время подкопит деньжат и подыщет жильё, потому что не растить же, в самом деле, ребёнка в этом клоповнике. Она слушала и кивала, хотя подбородок её время от времени ещё сводило судорогой. Потом он проводил её домой. В восемь вечера наступал комендантский час, установленный её матерью.
До поры до времени всё шло хорошо. Он и в самом деле набрал себе в автосервисе двойные смены и стал получать хорошие деньги — правда, и уставал теперь как собака. Спина, и раньше поднывавшая к концу дня, теперь не проходила вообще, и он стал пачками скупать в аптеках обезболивающие. Первую таблетку он принимал теперь прямо с утра, как только открывал глаза — даже раньше, чем вставал с постели. Но всё это было неважно, главное, что на карточке росла отложенная на будущее сумма. Слава богу, каких-то существенных расходов не предвиделось ещё как минимум пару месяцев — живот у неё был почти совершенно плоским, и мать, по её словам, ни о чём не догадывалась. С жильём тоже подфартило — через знакомых удалось выйти на парня, уезжавшего через полгода в командировку, куда-то далеко и надолго — в детали он не вникал. Главное было, что этот парень готов был пустить их пожить в свою квартиру и не брать за это денег — требовалось только оплачивать воду и электричество. Одним словом, жизнь потихоньку налаживалась.
И тут её мать угораздило услышать, как её с утра тошнит в туалете — и своим обострённым, как у всех параноиков, чутьём та сразу же обо всём догадалась.
Когда он увидел её у себя на пороге — трясущуюся, босую, в пальто почти на голое тело — первым порывом было согреть её и защитить, укрыть собой от всего мира, вторым — пойти и убить её мать, эту озверевшую суку, а третьим — выругаться матом, в три наката и с переборами. Против воли на него накатила такая досада и злость, что руки сами сжимались в кулаки. Клуша ты всё-таки, от тебя только одно требовалось — не сдать себя с потрохами ещё какой-то месячишко, а ты и этого не смогла?!
От этих мыслей в нём снова поднялся гнев. Свободной от сигареты рукой он саданул с досады по хлипким перилам балкона, но тут же в испуге обернулся — не разбудил ли? Злость испарилась так же внезапно, как и накатила, и вместо неё к сердцу подступило раскаяние и щемящая нежность, острее которой была только вновь напомнившая о себе боль в спине.
Ложась в тот вечер в постель, он принял сразу три таблетки обезболивающего.
Тогда-то у него и появилась глубокая, острая, как залом, складка между бровей и морщина возле уголка рта.
Хозяйка квартиры, ясное дело, устроила скандал, а отскандалив, выставила цену ровно в два раза больше предыдущей.
— Да за эти деньги особняк на Рублёвке снять можно, — попытался усовестить он обнаглевшую бабу.
— Вот и снимай, раз такой умный, — подбоченилась та, — не нравится — я тебя не держу!
Жалкие накопления растаяли стремительно, как снег в апреле. Она, конечно, всё видела. Изводила себя беспрестанно, а потом нашла работу — какие-то курсы для школьников, чтобы готовить их к экзаменам. Возвращалась она теперь не раньше девяти вечера, а по ночам ещё пыталась писать диплом. Нервная, с кругами под глазами, она осунулась и похудела — только живот рос, но всё равно был ещё почти незаметным.
Но он, честно говоря, этого почти не замечал. Он вообще мало что замечал в последнее время. Аптечные лёгкие обезболивающие перестали помогать, и он не мог теперь спать по ночам. Врачей он не любил и не доверял им, и поход в поликлинику оттягивал до последнего, но тут уже прижало настолько основательно, что тянуть больше было нельзя.