Маницкий помялся, оглядываясь, но все остальные места были заняты, и ему не оставалось ничего другого, как пройти и сесть рядом с ней.
-Как Ваша фамилия? - спросила она, ее голос был учительским, но явно все еще веселящимся.
-Моя фамилия Маницкий, - завопил Вадим.
-Прекрасно, господин Маницкий, - сказала она, - рада, что вы смогли к нам сегодня присоединиться.
Мы все тихо смеялись, Маницкого все уже успели запомнить с организационного собрания, когда он умудрился сделать замечание самой заведующей кафедрой. Он был странным типом, любил привлекать к себе внимание.
-Я тоже очень рад, - он снова нарывался, и это было глупо.
-Что ж, - сказала она на английском, - теперь мы сможем продолжить занятие и начать тест.
-Вы неправильно говорите на английском языке, - это было уже дерзостью со стороны Вадима.
Татьяна Александровна на какое-то мгновение напряглась, я заметил, что внутри ее что-то опасное сжалось на секунду, но вдруг она снова засияла.
-В таком случае, господин, Маницкий, предлагаю Вам поменяться со мной местами и вести урок вместо меня, раз Вы так прекрасно разбираетесь в предмете нашего с вами исследования.
Она была умна и остроумна, мне она явно нравилась, уроки обещали быть веселыми.
-Нет, - заявил Маницкий, - я не могу вести урок, но Вы в последнем предложении допустили ошибку, нас в школе не так учили.
-Почему же Вы не допускаете мысль о том, что ошибку сделали школьные учителя, а не я? - с улыбкой спросила учитель.
-Ну, возможно, - Маницкий уже сам не знал, что ему еще сказать.
-Тогда первым для Вас уроком, молодой человек, в нашем университете станет урок уважения к старшим по возрасту и по положению, и впредь прошу Вас не прерывать меня по подобным поводам, если, конечно, вы не решитесь вести занятие сами. Продолжим, - уверено сказала она. - У вас есть сорок минут на тест. Пожалуйста, приступайте!
И мы начали писать тест. Задания были стандартными и скучными, но я углубился, чтобы сделать все правильно. Я не любил быть наживкой.
Спускаясь после занятия вниз по лестнице, все студенты обсуждали учителя.
-По-моему она классная, - сказала Алина.
-И симпатичная, - Родион как всегда касался своей любимой темы.
-Да, ну, - сказала Аня, - все время будет напрягать, по-моему, она стерва.
-Зато английскому научит, - Алина была правильной и прилежной.
А я больше не думал об английском, в своей голове я сочинял новую странную историю. Она была о том, как я буду великим драматургом, как я смогу ставить гениальнейшие пьесы, я видел себя в главных ролях своих любимых игр про смысл всего, про фальшь и ложь, выпячивающуюся, словно длинный нос на красивом лице жизни. Эта фальшь. Она меня достала. Она была в каждом взгляде, в каждом жесте каждого человеческого существа. Все играло в игры, и только природа была настоящей. И я шел домой, а ветер дул, очерчивая мой лик в своем невидимом пространстве. Я хотел быть ветром. Я стремился стать солнцем. И в какой-то степени я ими был, я был свеж и ярок, прост и необычен. Я становился грустным, когда снова начинал думать об идеальном и реальном. Я мог впадать в глубокую тоску, томиться в ней, как каша в печке, потом я снова выкарабкивался из нее ненадолго, мне хотелось цепляться за что-то во внешнем мире, делать что-то, пусть даже не имеющее особого смысла. Мне просто мечталось соединиться с чем-то, а может с кем-то, кому-то о чем-нибудь рассказать, я желал равноценного взаимообмена чем-то глубоким, но я не видел этой глубины вокруг и снова уходил в себя, в свои идеи, настроения и мечты. Многие люди думали, что я очень странный, и я был не такой, как все, мне это нравилось, отличаться от толпы, антагонировать с ней, держать ее в своей власти. Я видел мир иначе, я искал все возможные точки рассмотрения этой реальности. Я хотел понимать и знать. Я хотел управлять.
Прошло несколько дней, пустых и одинаковых. Ничего не произошло особо интересного, я встречался с друзьями, мы пили пиво, курили сигареты, смеялись над дурацкими шутками, я любил веселье и сарказм. Это создавало правильный фон тому, что происходило вокруг. Мы все играли положенные нам роли, мы были встроены в нужную ячейку уже сложившегося общества, мы были частью пьесы, которая до нас уже ставилась сотни раз предыдущими поколениями, и которая никогда не потеряет своей оригинальности и актуальности из-за различных характеров все ново прибывающих шутов и балагуров.
В этот день я пришел на английский и сел на последнюю парту. Я не любил выпячиваться, мне хотелось оставаться незаметным до тех пор, пока я не решу, что мне пора выходить на сцену. Татьяна Александровна сегодня снова была веселой, она решила расспрашивать нас обо всем, что обычно спрашивали - хобби, свободное время, семья, друзья. Я не хотел об этом говорить, но выбора не было. Когда она подошла ко мне, я выглянул на нее осторожно исподлобья, она была чужая и она чего-то хотела от меня. Я в двух словах рассказал о себе, простые, ничего не значащие фразы - учился в немецкой школе, люблю читать, увлекаюсь театром. Она смотрела на меня как-то странно. Ее взгляд был проницательным, что было весьма необычно для учителей. Я чувствовал, что она словно сканировала меня, она как будто была совершенно искренне заинтересована в том, что я говорил. Она слушала меня внимательно, изучала меня, старалась проникнуть куда-то, куда обычно другие не рискуют лезть. Она была искренней в своем внимании. От этого я автоматически расслабился и как-то раскрылся перед ней. Мне вдруг захотелось, чтобы она еще что-нибудь меня спросила. Но она улыбнулась, и обратилась вниманием для других студентов.