Потом она распределила нас всех по парам, чтобы мы строили диалоги. Моей партнершей оказалась Тамара, скромная, податливая девочка. Мы построили диалог, и вышли к доске. Я любил выступать и по своей натуре всегда стремился к необычному выражению. Я тянулся к тому, чтобы отличаться от массы, и я видел, что учителю понравилось наше выступление. Она смотрела на нас довольным взглядом, как будто наслаждалась, а затем поставила нашу пару в пример остальным. Я тоже был весьма рад, творчество приносило мне удовлетворение от жизни.
Весь день я был доволен собой, я заметил, что это было связано именно с моим выступлением на английском. Это была какая-то маленькая победа, личное свершение, успех, приносящий скромное счастье. И я пользовался своим хорошим настроением, решив не спорить с мамой ни по одному из возможных поводов. Я не цеплялся ни к кому, не показывал их безобразия, не зеркалил их отношение к миру. Я весь вечер читал и думал, думал и читал. Я мысленно гулял по пустым улицам города среди толпы бездушных людей. Я смотрел на них и мечтал, что однажды они все снова станут живыми. Я представлял себе, что городская пустыня снова превратится в оазис, что фонтаны чувств хлынут сквозь железные заслонки равнодушия и отчаяния. Я думал, что мы тогда станем делать, если всему живому понадобиться место для жизни. И уместимся ли мы все в своих узких представлениях об этой действительности. Я долго не спал, долго крутился в кровати под Луной надежд и ожиданий. И вдруг почему-то перед моими глазами всплыла Татьяна Александровна. И я стал думать, что она чем-то отличалась от других, и я пытался понять, чем. Отстраненностью? - нет, здесь все такие. Искренностью? - да, она какая-то правдивая, настоящая. Как солнечное утро после долгих пасмурных дней. И мне стало тепло от этих мыслей. Я был рад, что встретил ее. Она была странная. А я любил все необычное.
На следующем ее занятии у нас была тема «качества характера» и она спросила меня, какой я. И я рассказывал ей снова с большим энтузиазмом о себе. Она почему-то была тем типом личности, которому хотелось рассказывать, которому можно было доверять. Я рассказал ей, что иногда пишу прозу, и она снова искренне зажглась, просила меня дать ей ее почитать. И я обещал. Потом я говорил ей, что иногда бываю меланхоличен, а иногда весел, но в целом мой характер можно было бы назвать флегматичным. Я говорил ей много, не могу вспомнить, что точно. И когда я читал свой монолог, я все время подспудно чувствовал, что есть что-то, что было скрыто в ней за официальной маской учителя. Я не понимал, что. И когда она отошла от меня в своей легкой и непринужденной манере, я исподтишка поглядывал на нее, пытаясь разгадать ее загадку. Она была взрослой, у нее была целая жизнь за плечами, в ней громоздилось столько новых качеств, что я сразу не мог их все распознать. И когда я пялился на нее, она тоже смотрела на меня, а обнаружив мой взгляд, быстро отворачивалась, и мне казалось, что она была смущена. Я не мог понимать причину. И меня это злило в какой-то степени. Я не любил, когда я чего-то не мог понять. И дело стало так, что я не мог не думать об этом. Я весь погрузился в нее, и в ее тайну. Мне хотелось ее разгадать, меня распирало от любопытства, мне виделось, что в этом было скрыто что-то новое и очень притягательное. И все же я был полон недоумения. Мне никогда не приходило в голову, что я буду думать о ней. Но когда я вышел с пары, я понял, что не могу остановиться в своем стремлении удерживать ее в своей голове. Да, она была определенно загадочной. Я захотел узнать о ней больше. Она была красивой в представлении любого среднестатистического гражданина. Нет. Она была больше. Она была красива даже для меня. И красота ее заключалась в ее глазах. Они были распахнутыми, они видели насквозь, пронизывая человека до самой середины. Они хотели видеть, и в этом было их отличие. Я не запомнил их цвета, кажется светлые, но я запомнил их настроение - они были как солнце, яркие и искрящиеся, они напоминали Луну - влажную и искреннюю, они были глубокие, как море и легкие, как ветер. Они были подернуты толикой какого-то легкого сарказма по отношению к этой жизни, они словно все время шутили, но по-доброму, в них не было зла, лжи и масок. Да! Они были свободны! И весь день, и несколько последующих я то и дело видел эти глаза перед своим внутренним взором, и они пытали меня, скрывая от меня свою тайну.