Сентябрь пролетел быстро, октябрь еще быстрее. Я много работала, много любила и была любима еще больше. Наши отношения с Артемом стали гораздо глубже. Мы стали достаточно близки, чтобы позволять друг другу иногда отдыхать раздельно. Это было редко, мы были очень эгоистичны, в основном нам все время хотелось быть вместе. Но все же тенденция к улучшению уже была. И иногда я одна ходила в кафе с подружками, а он один тусил со своими друзьями. Мы тогда с ним очень увлеклись философским переосмыслением действительности. Он упоенно обучился у меня Формуле души, и мы часто вместе просиживали с ним за астрологическими талмудами. А потом я поделилась с ним своими скромными познаниями в философии (я была кандидатом философских наук), и он загорелся ведами, слушал их, читал их, собирался учить санскрит.
Я в полном восхищении наблюдала за его внутренним процессом становления. Я почти ничего не рассказывала ему сама, я не хотела учить его, мне хватало и института. Я просто один раз вдохновила его, а дальше он копал сам, духовный поиск захватил его целиком, и он часами рассказывал мне о том, что ему удалось понять. А я слушала так, словно он был величайшим учителем в мире, иногда я даже плакала от счастья, правда тайком в туалете. Я была так рада за него, я так им гордилась, что мне хотелось любить его еще больше, отдавать ему вдвойне, служить ему глубже, шире, выше. Он взрослел на глазах, его тело крепло, лицо становилось все взрослее, мужские черты проявлялись сильнее и отчетливее.
Мы были счастливы, и, казалось, нашему счастью не было предела. Пока однажды не грянул гром.
Маницкий стал проявлять ко мне внимание все больше и больше. Он стал задерживаться после пары под предлогом, чтобы сдать мне долги, и я чувствовала всем сердцем, что однажды он начнет действовать более активно. Я всячески старалась улизнуть от его навязчивых ухаживаний, даже пускала его в полный игнор на своих уроках, но чем больше я сопротивлялась, тем более он стремился привязать меня, поймать в ловушку, загнать в угол его скрытых намерений. Совершенно закономерно Тема стал замечать его внимание ко мне, и он злился, я это видела. Однако он молчал, понимая, что я не даю поводов усомниться в моем чувстве и верности. И я была ему за это благодарна.
Однажды после пары (это было, кажется в ноябре) Вадим в очередной раз задержался, умоляя выслушать его монолог в перемену, так как на паре он не успел его ответить. Я сказала, что хочу отдохнуть хотя бы десять минут, должен был прийти четвертый курс. Но он настойчиво не собирался уходить. Тема нервничая, собирал свои вещи, я видела, что в нем поднялась та опасная атомная энергия, которую я в нем знала и боялась бередить. У меня не было выбора, потому что сама выйти из аудитории я не могла, там были мои вещи, открытый ноутбук и все прочее. Просить Тему остаться с нами я тоже не могла себе позволить, ведь никто не знал о нас, и это выглядело бы странно. Внутри меня нарастала паника, что-то подсказывало мне немедленно бежать от туда и я в надежде сказала:
-Вадим, имейте совесть, дайте мне отдохнуть хотя бы в перемену.
-Это займет всего одну минуту, Татьяна Александровна, сказал он, поправляя очки.
-Ладно, давайте быстрее, - сдалась я.
Тема угрожающе глянул сначала на Вадима, потом глубоко взглянул на меня и тихо вышел. Мои коленки неожиданно задрожали. Тема, которую должен был рассказывать Маницкий, была связана с рассказом о жизненных ценностях.
-Смысл человеческой жизни заключается в любви, - начал он на английском. - Я не знал этого, пока не встретил одну женщину. Она прекрасна, как заря, как солнце, восходящее над горизонтом. Я хочу посвятить ей всю свою жизнь.
Меня начало бить дрожью.
-Татьяна Александровна, - выпалил он вдруг на русском, - я люблю Вас.
Меня сковало, словно неспелая хурма вяжет язык. В мгновение я передумала сотни возможных вариантов благополучного исхода ситуации. Он был ребенком, пусть старше Темы на два года, но все равно еще ребенком. Вариант грубого отказа мог толкнуть его на экстремальные шаги. Принять его чувства было невозможным. Я металась.