-С Темой все в порядке. Он просто хочет побыть один.
-Хорошо, спасибо, Родь.
-Не волнуйся, ладно?
-Да, все хорошо, спасибо.
Мой голос был, похоже, безжизненным, потерявшим соки, и я чувствовала волнение Родиона на том конце. Положив трубку, я снова уснула. До утра.
Еще два дня я находилась между небом и землей. Темы не было, он не ходил в университет, не звонил мне, никто и ничего не знал о нем. Родион молчал, и я молчала. Я вдруг замолчала. Мне не чего было сказать, что-то странное творилось со мной. Чувство потерянности, разочарования, боли были где-то внутри, но они словно не доходили до измученного рассудка. Кругом было темно, холодно и тихо.
Когда на третий день вечером зазвонил домофон, я не открыла его. Я сидела и смотрела в одну точку. Я не могла разобраться в себе, я не понимала, что со мной происходило. Я просто сидела и наблюдала за своими слезами, катившимися на кровать. За ночь кровать стала совсем мокрой. Я не выходила из дома все выходные, не открывала дверь тем, кто звонил почти непрестанно, мой телефон валялся отключенным. Я хотела быть одна. Одиночество было приятным. Оно спасало от боли, которая хлынула горлом, оно прятало меня от мира, укрывая своей тайной. Мне было очень, очень плохо, и я знала, никто не мог бы мне помочь.
В понедельник я позвонила на работу и сказала, что заболела. Я не ела уже четыре дня, почти не пила, я с трудом вставала, я не могла понять, что происходило, и я не хотела знать. Мне понравилась тишина. Я оглохла в ней от ее громкой вечной песни, и это состояние зачаровывало, нейтрализовывало боль. Оно успокаивало. Меня сковало в какое-то отупение, я не могла думать, не могла чувствовать, мне было больно и не больно одновременно. И я просто лежала в этой тишине и пустоте, одинокая, вечная, немая.
Во вторник неожиданно постучали в дверь. Я лежала, я не могла встать. Стуки стали громче, настойчивее.
-Таня, - услышала я голос соседа. - Таня, открой, пожалуйста. В какой-то момент перед моими глазами вдруг метнулась вспышка света. Она как будто бы подняла меня с постели, грязную, обмякшую, и понесла меня к двери. Не знаю точно, кто открыл дверь. В каком-то сне мне казалось, что я была вне тела, легкой бабочкой я парила в пустоте.
Словно со стороны я увидела, как распахнулась дверь, и влетел Тема, Родик и мои соседи. Они подхватили мое тело, оно валялось на полу. Кто-то кричал, что надо срочно вызывать скорую. Вспышки, вспышки, они мелькали перед моими глазами, яркие, белые, чистые.
-Она вся горит, она просто кипяток, - кричал Артем.
Потом вбежали врачи в халатах, мое тело погрузили на носилки, я видела, что его несли к лифту, а Артем закрывал дверь квартиры. Он был такой красивый, он так сильно любил меня, я это видела, знала. Я касалась его лица своими невидимыми руками и шептала ему, что я люблю его. Но его волнение все увеличивалось, в машине скорой помощи врач сказал, что у меня температура сорок и два, что еще чуть-чуть, и я бы умерла. Мне кололи какие-то уколы и воткнули капельницу. Я ничего не чувствовала, кроме эйфории полета. И мне так хотелось рассказать всем, что тут так хорошо, и что я счастлива, наконец-то абсолютно счастлива. Боль улетучилась, отступила, отцепила свои когти. И я ожила.
Я открыла глаза и увидела яркий свет солнца, бившего в окно. Я была в палате, мои руки были перебинтованы в локтях и запястьях. Я повернула голову и увидела Тему, спавшего на диванчике в палате. Где-то в коридоре раздавался голос моего отца, Зевс, разгневанный и взволнованный.
-Разве может обычный вирус привести человека к предсмертному состоянию, - гремел он.
-Успокойтесь, - говорил голос, видимо, врача. - Она вне опасности, эти ребята, ее студенты, вовремя подоспели. Сейчас много разных инфекций, многие из них до конца не изучены, я могу сказать только одно, она выздоравливает, это точно. Состояние стабильное, тревоги не вызывает.
-Нужно провести все обследования, анализы, необходимо все проверить, - отец грохотал на весь коридор, и я застонала, - па.
Тема тут же вскочил ото сна и бросился ко мне. Его глаза выражали ужас, таких глаз я еще у него не видела. Безумие, граничащее с полным сумасшествием. Тревога, смешанная с паникой. Он ничего не говорил, он только гладил меня по лицу. Через секунду вошел отец и Артем отстранился.
-Пришла в себя, - загремел он, - доча, ты, что моя, ты почему нам не позвонила.
Он сел на кровать и погладил меня по волосам.
-А, моя, ты что? - его родное доброе сердце изливало на меня мужскую скупую любовь.
-Пап, все нормально, мне уже лучше.
-Ты посмотри, какая ты худая, бледная, скоро тетя Ира придет, принесет тебе куриный бульон.
-Ладно.
Он еще немного поговорил со мной о врачах, а Тема тихо сидел на диване.