Однажды мне позвонил отец (моя мать вышла замуж второй раз, и мы жили с отчимом), и сказал, что умерла бабушка. Я был потрясен. Меня втянуло в состояние паники и ужаса. Смерть была естественным состоянием, она была частью жизни, неминуемым переходом в новое состояние, но она вызывала много страха, горя и боли. Смерть... Такая обездоленная, непонятая, страшная, никто не хотел видеть ее глубины, никто не ждал и не любил ее. Она разлучает нас с близкими людьми, оставляя нас без них до конца этой жизни. Она не дает шансов, она беспощадна и сурова, она приходит неминуемо туда, где уже нет желания жить. Она забирает тех, кто сделал все, что требовала от него жизнь. Но жизнь - это состояние, оно длиться. А смерть мимолетна! Она просто дверь, ведущая в новое приключение, в новую, пусть уже другую и незнакомую, но все-таки жизнь!
Смерть бабушки надолго втащила меня в депрессию и апатию. На похоронах я чувствовал себя ужасно не столько от того, что не стало человека, сколько от реакции людей на все происходящее. Я видел, как они плелись за гробом, одетые в маски равнодушия и уныния. Каждый старался думать о своем, и никто не хотел открывать свое сердце дару смерти. Они не хотели скорбеть и сострадать. Они не хотели поддерживать и заботиться. Они просто хотели поскорее пройти эту вынужденную процедуру и освободиться от нее, как от временной неприятности, досадной, но обязательной. И мне стало так противно от этой лжи, что я почувствовал головокружение и тошноту. На кладбище шумели вороны, и я им завидовал, я хотел бы иметь возможность так же кричать в любой момент, подходящий или неподходящий. Ворон не будут судить за их природу. Но человека всегда судят.
Я не ходил в университет почти три недели. Я никого не хотел видеть, я погрузился внутрь себя, размышлял, переживал свое разочарование. Тяжело жить, когда не видишь смысла, не понимаешь, кто ты и куда нужно идти. Трудно видеть конец, когда толком не понимаешь, где же начало. И начинаешь думать о том, как правильно прожить жизнь. А если не можешь ответить на этот вопрос, начинаешь спрашивать других. Но они тоже не знают. И тогда начинаешь чувствовать себя пойманным в какую-то глупую ловушку бытия, и делать уже ничего не хочется. Хочется отдаться на волю того провидения, которое привело тебя в это место. Пусть тогда оно и живет жизнь за тебя.
Когда я появился на занятиях спустя почти месяц, я отметил, что Татьяна Александровна выглядела немного иначе. Она старалась светиться, как всегда, но я точно ощущал, что внутри у нее было какое-то сильное переживание. Она спросила меня, почему я и мой брат (мы учились с ним в одной группе) отсутствовали, и я недовольно буркнул ей в ответ о смерти родственницы. Я не знаю, почему я был такой. Я просто был такой и все. Я не имел привычки строить из себя того, чего не было на самом деле. Моя мама часто говорила мне, что я слишком эгоистичен, что не чувствую других людей и думаю только о себе. И она права. Все люди эгоисты. Мы слишком зациклены на своей боли, чтобы думать о боли других. Можно ли терпеть боль? Наверное, когда ее было слишком много, она теряет свою актуальность. И только после этого, когда у тебя уже есть личный болевой иммунитет, только после того, ты можешь понимать, что кому-то еще плохо, и что в тебе есть теперь силы кому-то помочь. В моей жизни было много боли, но недостаточно для того, чтобы она освободила меня из своего плена.
Я как всегда сидел на последней парте и пялился в стол. Жизнь вызывала у меня скуку, я ничего не хотел, что-то раздражающее вселилось в меня, и я не мог или не хотел от этого избавляться. Я автоматически выполнял задания, всячески стараясь не обращать внимания на Татьяну Александровну. Я был закрыт и мрачен. И я не хотел впускать ее солнце внутрь своего заточения. В конце урока она задала задание, которое подняло во мне новую бурю. Нужно было подготовить рассказ о ней, описать ее характер, используя лексику, пройденную на уроке. Я не понимал точно, почему меня так взбесило это задание. Я ничего не сказал, я просто собрал свои вещи и вышел из аудитории. А на следующем занятии, когда она вызвала меня к доске отвечать, я чувствовал себя так, как будто меня приставили к стенке для расстрела. Я старался говорить общие фразы про ее сангвинический темперамент и прочую чушь, изо всех сил пытаясь скрыть какие-то предательские чувства, которые я сам не разбирал, и не хотел опознавать. У меня было слишком много забот, переживаний, чтобы еще думать о моей реакции на эту странную женщину.