– А вы, похоже, успешно тут со всем управляетесь.
– Стараюсь. – Он ухмыльнулся с деланой скромностью. – Хотел пойти в докторантуру, да бабла не хватило.
– А где вы учились?
– В Орегонском университете. Там получил диплом магистра, по нынешней специальности. А перед этим – бакалавра по психологии в Джедсон-колледже.
– Я думал, в Джедсоне одни богатеи. – Маленький колледж неподалеку от Сиэтла пользовался репутацией настоящего рая для «золотой молодежи».
– Почти так, – ухмыльнулся Крюгер. – Это практически загородный клуб. Я поступил на спортивную стипендию. Легкая атлетика и бейсбол. Но на первом курсе порвал связки и сразу же стал персоной нон грата. – Его глаза на миг потемнели, затуманившись при воспоминании о так и не похороненной несправедливости. – Во всяком случае, мне нравится, чем я занимаюсь, – высокая ответственность, самостоятельное принятие решений…書
Из дальнего конца помещения послышалось какое-то шуршание. Мы оба обернулись туда и увидели, как под одеялом на одной из нижних коек кто-то шевелится.
– Это ты, Родни?
Крюгер подошел к койке и похлопал извивающуюся кучу. Из нее вылез и сел мальчишка, подтягивая одеяло к подбородку. Он был круглощекий, чернокожий и выглядел лет на двенадцать, но точный возраст было невозможно определить, поскольку лицо его носило предательский отпечаток синдрома Дауна: вытянутый череп, плоские черты лица, глубоко посаженные глаза близко друг к другу, скошенный лоб, маленькие уши с приросшей мочкой, торчащий язык… И недоуменно-озадаченное выражение лица, столь типичное для умственно отсталых.
– Привет, Родни, – мягко заговорил Крюгер. – В чем дело?
Я последовал за ним, и парнишка вопросительно посмотрел на меня.
– Всё в порядке, Родни. Это свой. А теперь говори, в чем дело.
– Родни заболел. – Язык у него заплетался.
– Чем заболел?
– Животик болит.
– Хм… Придется сказать доктору, чтобы он тебя посмотрел, когда приедет к нам.
– Нет! – завопил мальчишка. – Ди нада дока!
– Успокойся, Родни! – Крюгер был терпелив. – Если ты заболел, надо обязательно показаться врачу.
– Ди нада дока!
– Хорошо, Родни, хорошо, – успокаивающе проговорил Крюгер.
Протянув руку, он мягко тронул ребенка за макушку. Родни ударился в истерику. Глаза выпучились, подбородок задрожал. Он что-то выкрикнул и так резко отдернулся, что стукнулся затылком о металлический столбик изголовья. Зарылся лицом в одеяло, испуская неразборчивый вой протеста.
Крюгер повернулся ко мне и вздохнул. Выждал, пока мальчишка успокоится, и опять заговорил с ним.
– Про доктора поговорим позже, Родни. Где тебе полагается быть? Где прямо сейчас твоя группа?
– Кушает.
– А ты разве не проголодался?
Мальчишка помотал головой.
– Животик болит.
– Хорошо, но тебе нельзя лежать здесь самому по себе. Либо иди в медпункт – и мы позовем кого-нибудь, чтобы тебя осмотрели, – либо присоединяйся к своей группе в столовой.
– Ди надо дока.
– Хорошо. Не надо так не надо. А теперь давай-ка вставай.
Мальчишка сполз с койки, стараясь держаться от нас подальше. Тут мне стало видно, что он старше, чем я думал. Как минимум шестнадцать – вон даже бородка уже пробивается на подбородке. Он уставился на меня глазами, широко распахнутыми от испуга.
– Будь дружелюбней, Родни. Как мы зарабатываем наши жетоны на вкусности, помнишь?
Мотание головой.
– Ну давай, Родни, пожми мне руку.
Но умственно отсталый был непоколебим. Когда Крюгер шагнул к нему, он отдернулся, прикрыв лицо руками.
Так продолжалось несколько минут – открытое противостояние «кто кого». Наконец Крюгер сдался.
– Ладно, Родни, – мягко проговорил он, – на сегодня мы забудем о правилах вежливости, потому что ты заболел. А теперь беги и присоединяйся к группе.
Мальчишка попятился от нас, обойдя койку по широкой дуге. Все еще мотая головой и прикрывая подбородок руками, словно боксер в состоянии грогги, он двинулся прочь. Оказавшись рядом с дверью, быстро развернулся, сорвался с места и наполовину побежал, наполовину заковылял наружу, исчезнув в сиянии дня.
Крюгер повернулся ко мне и криво улыбнулся.
– Это у нас один из самых трудных. Семнадцать лет, а застрял на уровне трехлетнего.